Гривен позвонил к себе в кабинет и попросил Элио побыстрее подняться к ним. Стоя вдвоем перед пустым экраном, они поведали Эриху сагу о Лили и ее двух любовях, разыгрывая одну мизансцену за другой и помогая себе руками, как в кукольном театре.
— …разумеется, Ганс, ее герой, да и наш тоже, так и не сможет заставить ее сделать окончательный выбор…
— …гонки проще всего заснять следующим летом в Нюрнберге, но я убежден, что одно слово господина Бугатти…
Эрих жестом приказал им замолчать, затем, раскурив сигару, погрузился в размышления.
— Да. — Он пыхнул сигарой. — Конрада заполучить можно. А как насчет вас, Карл? Сколько времени вам понадобится на то, чтобы вложить в уста вашей Лили несколько реплик?
Возможные осложнения, по крайней мере, какая-то часть их, казалось, откачали из кабинета весь воздух, заставив Гривена побледнеть и начать задыхаться.
— Что ж, господин… то есть Эрих. Я никогда не пробовал…
— Я убежден, что трех недель вам хватит. И нет смысла в сомнениях, Карл. Вы окажетесь первопроходцем.
— Вы хотите, чтобы я стал первым…
Проявив некоторое нетерпение, Эрих указал на остатки роскошной трапезы.
— А с какой стати, по-вашему, я затеял весь этот пир? Разумеется, на студии будет обо всем объявлено и официально. А уж тогда мы отпразднуем по-настоящему!
— Но почему я? Почему именно моя картина? — При всей своей радости, а Гривен, разумеется, радовался от всей души, ему необходимы были новые подтверждения и уговоры. — Вы ведь можете поступить и проще. Взять какую-нибудь пьесу для театра, в которой все диалоги уже прописаны…
— Нет-нет, этого-то все и будут ждать от нас в первую очередь. А мне хочется, чтобы дело было совершенно невиданным. И ведь вы, Карл, всегда стремились к тому, чтобы сделать нечто важное. — Эрих широко раскинул руки. — Вы только представьте себе! Услышать подлинный рев этих самых «Бугатти»…
Но, наряду с прочим, это означало, что уже законченный сценарий можно бросить в печку. Должно быть, растерянность Гривена в какой-то мере передалась Эриху, потому что он, взяв с тарелки особенно роскошный бутерброд, задумчиво отправил его в рот.
— Мне кажется, наш писатель с его присущей творческим натурам повышенной чувствительностью нащупал больное место, — сказал он, обратившись к Элио. — У нас ведь есть и другие проблемы, помимо того, чтобы разбогатеть, прославиться и по заслугам попасть в учебники по истории кино. Например, наша юная соблазнительная большевичка. — Он едко улыбнулся. — Как у нее с дикцией, Карл?
Но, как выяснилось, с голосовыми связками у Люсинды все было в полном порядке, — по крайней мере, в тот вечер, когда Гривен объявил ей о том, как начали развиваться события. Она завизжала от радости, заорала далеко не как благовоспитанная дама, обрушила на Карла сотни вопросов и комментариев.
— Ах, я была уверена в том, что вы с Элио образуете непобедимую команду!
Гривен обнял ее — не столько обнял, сколько попытался вернуть с неба на землю.
— Нам надо немедленно начинать готовиться, дорогая. Говори медленно и внятно. Иначе эти новомодные микрофоны просто не сработают, так мне объяснили. И нам надо полагаться во всем друг на друга, как никогда ранее. — Держа ее за плечи, он произнес формулу, которую заготовил по дороге домой. — Ты отвечаешь за форму, а я за содержание.
И он угомонил ее, что верно, то верно. Она выскользнула из его объятий, подсела к огню, на первый взгляд притихла. Но Гривену было видно, как сильно она вздрагивает, едва в печи затрещит полено. О Господи, что же он наделал?
— Карл! Давай пойдем куда-нибудь и как следует напьемся. Можно заскочить в «Адлон» и прихватить с собой Элио.
У Гривена перехватило дыхание.
— Его там нет. — Он бросил взгляд на стенные часы. Тридцать три минуты восьмого. — Час назад мы простились с ним на вокзале. Сейчас он уже, наверное, проехал Потсдам.
Люсинда с деланным спокойствием посмотрела на него. Ее взгляд ужесточился, она гадала, не солгал ли ей Гривен, но на данный момент ему нечего было от нее скрывать.
— Ты ведь знаешь, что ему нужно было вернуться в Молсхейм. Его работа завершена, по крайней мере, на данном этапе. А Эрих не платит экспертам, в услугах которых не нуждается. И, кроме того, чего ради ему оставаться?
Последняя фраза — сказанная ради красного словца — была, несомненно, ошибкой. Гривен понял это сразу же — еще до того, как Люсинда, закрыв лицо руками, бросилась в спальню и с грохотом захлопнула за собой дверь.