Но взаперти она просидела недолго. Гривену не хотелось затевать с ней затяжную войну и, что куда важнее, этого не хотелось Эриху Поммеру. В следующий понедельник все они улыбались и старались не мигать в свете ламп-вспышек, пока Эрих торжественно объявлял о том, что «Любовь Лили Хаген» станет первой звуковой картиной студии УФА.
Внимание публики, длинная череда напутствий и пожеланий успеха почти убедили Гривена в том, что они с Люсиндой оседлали гребень волны, что успех уже почти гарантирован. Она проводила дни с фройляйн Дитрих — эту девицу снял в своем последнем фильме Пабст, — и обе они изучали технику речи, беря уроки у профессора из театральной школы Макса Рейнхардта. И собственная работа Гривена, озвучание роли Лили, продвигалась вроде бы хорошо, хотя к сроку, назначенному Эрихом, он не поспевал, запаздывая на одну-две недели.
Все так… но ночами молчание становилось невыносимым, а столик для ужина каждый раз оказывался сервированным словно бы на троих. Да и в постели им казалось, будто они остаются там не вдвоем. Люсинде хотелось только есть и спать; акты нежности, акты любви стали с ее стороны простым выражением покорности. Посреди безумной скачки Гривен внезапно застывал и всматривался ей в лицо. Глаза закрыты так плотно, словно за занавесом век разыгрывается какая-то приватная фантазия; губы повторяют его имя все с большей и большей отрепетированностью, словно уроки сценической речи не прерываются и в постели.
Он поклялся себе расстаться с Люсиндой. Сочиняя диалоги сценария, Гривен одновременно придумывал текст неизбежного объяснения, иногда — настолько удачный, что находки из него переходили в сценарий. Она защищалась, обижалась, плакала. Он упорствовал, возражал, прощал. Так или иначе, все заканчивалось тем, что она, рыдая, бросалась ему в объятия.
— Господин Гривен?
Он ничего не мог с собой поделать: машинально захлопывал рукопись, чтобы никто, даже случайно, не мог бы в нее — до полного завершения — заглянуть. Юноша-почтальон держал в руке конверт без марки.
— Мужчина оставил это сегодня утром у ворот.
— Что за мужчина?
Юноша пожал плечами: откуда ему было это знать? Он продолжил свой обход, а Гривен вскрыл конверт. Записка, вложенная в него, была написана вечным пером на кремовой бумаге. Он прочитал ее три раза подряд, а затем разразился смехом. Да ведь он как раз искал что-нибудь, способное отвлечь Люсинду от тоски по Элио, хотел заменить один сценарий другим. А тут — карта сама шла ему в руки!
Господин Гривен,
Поздравляю вас с началом новой работы. Убежден, что Отечество будет гордиться вами.
С удовольствием вспоминаю также о нашей случайной встрече. Наш фюрер обрадовался, узнав о ней. Он такой поклонник — и ваш, и фройляйн Краус!
И он сочтет для себя высокой честью, если вы соблаговолите отужинать с ним в эту субботу в „Вахенфельдхаусе“ в Оберзальцберге. Наш фюрер живет скромно, как и подобает подлинному представителю своего народа, но он лично передает вам приглашение погостить у него все выходные.
Если вы доедете по шоссе до Берхтесгадена, то там вам дальнейшую дорогу покажет любой.
Глава двадцать третья
«„Обезумев от любви“. Каково клише, не правда ли? Не знаю, осознаете ли вы, что даже сильные мира сего, самые сильные, вершители его судеб, дергаются, подвешенные за те же ниточки».
К этому письму Гривен то и дело обращался на протяжении всего дня, рассматривая его со всех сторон как буквально, так и метафорически, ища подтекста. К письму не приложено ни адреса, ни телефона, ни личного, ни партийного. Доброму доктору, должно быть, и в голову не могло прийти, что кто-нибудь способен отклонить подобное предложение. И, возможно, в этом отношении он вел себя далеко не так глупо.
Гривен этим вечером едва успел повесить на вешалку пальто, как Люсинда горячо поцеловала его, а затем посмотрела на него в упор.
— Эрих остановит фильм.
На первый взгляд могло бы показаться, будто такая перспектива ее даже радует.
— Разумеется, нет. С чего ты взяла?
Люсинда презрительно рассмеялась, и вот Гривен сгоряча, да еще под воздействием доброй порции виски, выложил ей все из того ящика своей памяти, который он наглухо запер еще в Сан-Себастьяне. Но она не упрекнула его в том, что он не говорил ей о письме, — не упрекнула после того, как он его все-таки показал.