— Что ж, мне кажется, не стоит болтать об этом на студии направо и налево. — Люсинда подержала письмо, написанное на роскошной бумаге, двумя кончиками пальцев. — Нацисты с хорошим вкусом. Кто бы мог подумать? Конечно, Рём и все его штурмовики — голубые, но мне говорили, что Гитлеру нравятся хорошенькие женские мордашки.
Гривен почувствовал себя обязанным несколько образумить ее.
— Ты говоришь о человеке, который убил твоего Йозефа.
— Это нечестно! — Челюсть Люсинды задрожала, а затем упрямо напряглась. — Ну, а что ты предложишь? Чтобы мы не ехали? Мы этого самим себе никогда не простим. Раз они нас пригласили, значит, у них есть на то своя причина. Только не делай вид, Карл, будто тебе не интересно! — Она вернула ему письмо, буквально втиснула листок ему в руку. — И кроме того, Йозеф не стал бы возражать. Он всегда говорил, что любое дело надо изучить со всех сторон.
И вот они начали готовиться к поездке, скорее неуверенно; словно бы невзначай складывать вещи, включая черный галстук и бальное платье, в два небольших чемодана. Если бы они решили поехать на поезде, Люсинда наверняка набила бы своими тряпками весь багажный вагон, но, подумалось им, автомобильная поездка пройдет куда незаметней. И в любом случае, Люсинде захотелось впервые опробовать на длинной дистанции подарок, сделанный самой себе ко дню рождения.
Прошлым апрелем Люсинда, чтобы смягчить боль от вступления в период между двадцатью пятью и тридцатью годами, купила машину, вскоре ставшую возбуждающим наибольшие пересуды автомобилем во всем Берлине, — Сороковую модель «Бугатти-кабриолет», канареечно-желтого цвета. Люсинда называла свою машину и старую Двадцать третью модель Гривена «влюбленными птичками», особенно когда они стояли рядышком в подземном гараже их дома.
В мире кино неоднократно прохаживались на ту тему, что на этот раз брачное оперение невесты оказалось более ярким.
Гривен позвонил на студию в пятницу утром, прямо перед отъездом. Прошу прошения, но у Люсинды разболелось горло, и конечно же, ему надо побыть с ней для вящей сохранности сделанных в нее капиталовложений УФА. Но кого он мог этим обмануть? Наверняка — не Эриховых миньонов, которые прогуливались по Курфюрстендамм, когда Сороковая модель ослепительно-желтой стрелой пролетела мимо.
Они разбили весь путь на удобные для себя участки: совершив длинный стремительный бросок, устраивали после него короткий отдых, чтобы не перегревать новый мотор. Сперва — до Дрездена, потом — вдоль заснеженных вершин Богемского леса; срезав угол по чешской территории, они попали в Баварию. Гривен отверг предложение Люсинды время от времени меняться местами. За рулем она выглядела такой счастливой, «Бугатти» так хорошо шел под ее управлением, а кроме того, каждый поворот дороги все окончательней превращал ее в Лили.
К середине дня в субботу они устремились в ту часть Баварии, которая, как набухший аппендикс, впивается в территорию Австрии. Здешние края избрал своей второй родиной тот, к кому они ехали. Нюрнберг… Мюнхен… в Берхтесгаден они прибыли к трем часам. За деревней полукругом высились горы; не признавая межгосударственных границ, они купались в бледно-желтом маслянистом свете. В самой деревне почтовый служащий, к которому Гривен обратился с вопросом о том, как проехать в Вахенфельдхаус, отвечал ему с деланным безразличием:
— Поверните на углу направо и поезжайте по дороге на холм. — Он выглянул в окно и поневоле залюбовался и Люсиндой, и томящейся без дела Сороковой моделью. — Если рядом с вами окажется отель «У турка», значит, вы уже проехали.
Его слова оказались пророческими. Люсинде пришлось разворачиваться к двухэтажному горному шале. Она остановила и оставила «Бугатти» возле двух безвкусных «Мерседесов», припаркованных на обочине. Шале, как и предупреждал Геббельс, оказалось весьма скромных пропорций. Украшенное безделушками из Шварцвальда, оно вполне могло бы сойти за место жительства среднего здешнего бюргера. За исключением необычной раскраски: кричащая зелень и желтизна, чересчур назойливые альпийские мотивы.
На дорогу выходили, скорее небольшие, окна. На втором этаже, за развевающимися занавесками, по радио или, может быть, на фонографе на полную громкость звучал «Лоэнгрин». И вроде бы под звуки оперного пения там кто-то спорил. Гривен помог Люсинде выйти из машины, затем предоставил ей постучаться, предпочтя сам в это время заняться багажом.
— Герр Гривен, фройляйн Краус! — Экономка лет сорока с виду, сияя от радости, отперла им дверь. — Прошу! Позвольте принять у вас пальто. А мы уже начали беспокоиться, когда не увидели вас на перроне. Но после столь долгой поездки вы наверняка проголодались.