Фонограф меж тем заело, и на одной и той же ноте вновь и вновь грохотали цимбалы. Кто-то переставил иглу, она сердито взвизгнула. И вновь послышались голоса двух спорщиков; один незнакомый, а другой… да, другой был более чем знаком по множеству радиопередач.
— Нет-нет, только не так! — восклицал незнакомый голос. — Вы выглядите марионеткой. Двигайте руками вот так!
Удивление Гривена, казалось, обрадовало госпожу Вагнер.
— Это Эрих Ян Хануссен. Он мастер на все руки — составляет гороскопы, учит Адольфа сценическому произношению…
— Не уверен, что правильно понял вас.
— Нам не пристало говорить об этом. — Она поднесла палец к губам, но так и не сумела придать себе достаточно серьезного вида. — Он эксперт в области… красноречия, так это называется? И движений тела. Как действовать руками и тому подобное. — Фрау Вагнер сделала театральный жест. — Для того, чтобы вызвать соответствующую эмоциональную реакцию. Вот почему Адольфу нравится заниматься под музыку Рихарда, под этот грохот.
Гривен, машинально кивая, смотрел мимо собеседницы, в сторону дома. Анжела Раубаль вынесла на террасу огромный шоколадный торт. Смех Гели донесся до его слуха еще до того, как она появилась в дверном проеме. Справа от нее семенил человечек в пенсне, который, как решил Гривен, был Эрихом Яном Хануссеном. Слева от Гели шел ее дядя.
Глава двадцать четвертая
«Люсинда, разумеется, была права. Никто не вправе сказать, будто его не интересует Гитлер, — ни тогда, ни сейчас. Да, могу вас уверить, Алан, вам самому любопытно. Каким он показался мне на первый взгляд? Что ж, он немного напомнил мне Эйфелеву башню. Припоминаю, впервые увидев ее в восьмилетнем возрасте, я почувствовал себя одураченным. Столько раз я рассматривал ее в учебнике и на почтовых открытках, что в реальности от нее ничего не осталось. И точно так же обстояло дело с Гитлером. Маленький испитой человечек, уже тогда подавленный величием собственной пропаганды и бесчисленными изображениями на плакатах. Но, как я и сказал, таково было только первое впечатление. Мы все в нем ошиблись, каждый на свой лад».
— Пойдемте, — сказала фрау Вагнер, — я вас представлю. — Все сдвинулось с места, перестраиваясь, как иголки в магнитном поле. Гитлер прошел вдоль выстроившихся в линию гостей, вислоплечий в потрепанной кожаной куртке, с заметно выпирающим из бриджей для верховой езды животиком. Люсинда, которую по-прежнему опекал Геббельс, подала ему руку в белой перчатке.
— Какое удовольствие, фройляйн Краус. — Гитлер поклонился, состроив гримасу доброго и слегка беспутного рождественского дядюшки. — Я так рад, что вы с герром Гривеном смогли приехать.
— Кстати, Адольф, — развязно вмешалась госпожа Вагнер. — А вот и он.
— Весьма предусмотрительно с твоей стороны, Винифред!
В разговоре с ней он употреблял фамильярное «ты». Между ними чувствовалась какая-то близость (возможно, сексуальная?). Гели, по-прежнему держа под руку дядюшку Ади, оставалась безучастной; судя по всему, взаимоотношения Гитлера и госпожи Вагнер были выше ее разумения.
— Я в таком долгу перед вами, — веско и властно сказал Гитлер Гривену. — Вы избавили меня от величайшего разочарования.
Они пожали друг другу руку, причем Гитлер так сжал ладонь Гривена своей, словно хотел запечатлеть в памяти его костяшки и ногти. И только после этого он удостоил своим вниманием лицо Гривена.
Знаменитый взгляд Гитлера. Гривену доводилось слышать о том, как тяжело выдержать человеку этот взгляд, — так оно и было: то оказался взгляд человека, устремленного в будущее, живущего только им. Бледноголубые, гипнотизирующие сами себя, но при этом слегка скучающие глаза, словно высматривающие признаки чужой глупости, чтобы впоследствии обратить ее себе на пользу.
— Винифред хорошо о вас позаботилась? Она оказывает мне прямо-таки неоценимую помощь.
Поцеловав ей руку, Гитлер завел речь о «Кольце Нибелунгов», созданном гением ее свекра, как о моральном руководстве для грядущих героев Германии.
Это была всего лишь первая из скрижалей Завета, спущенных с гор в ходе нынешнего вечера. Гитлер первым делом уселся за стол на террасе и уничтожил большую часть шоколадного торта госпожи Раубаль (на закуску перед ужином, так он выразился), бросая по ходу дела замечания о Карле Великом, о Мартине Лютере, о мультфильмах Уолта Диснея, о вреде курения, о смертных муках, какие претерпевает омар, пока его варят, и, разумеется, о происках мирового еврейства.