— Ну, и что же ты собираешься сказать ему?
— Как на духу: я еще не решил.
Выключив свет, она вырвала у него из рук подушку.
— Но это же деньги.
— Большие, чем у нас когда-нибудь появятся. — Вздох; ее теплое дыхание у самого его уха.
— Но ведь и роскошь! И не говори мне, что это не так.
— Меня тревожит источник поступления денег. — Гривен чувствовал себя уверенней, пытаясь заглянуть вперед и заранее просчитать все возможные опасности. — О Господи, тебе что, не попадались эти нацистские газетенки? Неужели ты не понимаешь, с кем мы связываемся?
Голос Люсинды набрал опасную высоту.
— Не просвещай меня по поводу штурмовиков, Карл! Знаешь, сколько я их перевидала со спущенными штанами? — Возникла долгая пауза, в лицо Гривену хлынул жар, никто из них не знал, как и о чем говорить дальше. В конце концов Люсинда примирительно сказала:
— В наши дни не существует такого понятия как спокойная и безопасная жизнь. Страшно выйти на улицу. Так почему не смириться с этим и не попытаться извлечь для себя небольшую выгоду? Гитлер же не требует, чтобы ты вступил в его партию или обул солдатские сапоги. — Помедлив, она добавила:
— А мне он показался милым, на свой чудовищный лад, конечно. Чего только не делает с человеком любовь, сам знаешь.
Она нежно поцеловала его — сперва в уголки губ. Ища хоть какой-то опоры, он потянулся к ней: ее отторжение больше не играло роли, ее валюта не была девальвирована. Гривен крепко стиснул Люсинду в объятиях — и тут в ней внезапно что-то сломалось. Сломалось и больше никак не хотело склеиться. Она рыдала, Гривен ласкал ее, сцеловывая у нее с лица слезы. Но к этому времени древнее атавистическое желание охватило его целиком, любовная уступка, пусть и вынужденная, показалась желанной. Любишь ты меня в конце концов или нет, хотя бы немного?
Но и когда его губы, блуждая по ее животу, уже прикоснулись ко внутренним лепесткам, в его мозгу возникло сладчайшее из видений — то самое, которое с самого начала одолевало его и сводило на нет все сомнения. Сидеть рядом с нею в кабине королевского «Бугатти», чтобы весь мир глядел на них во все глаза. Пусть всего на несколько дней, максимум — на пару недель. А потом придет черед дядюшки Ади и малютки Гели. Пусть даже так! — годами Гривен все больше начинал верить в то, что самые волшебные наслаждения, подобно половому акту, могут оставаться пленительными, лишь когда они не затягиваются чересчур надолго.
Повседневный распорядок в Вахенфельдхаусе был нарушен непривычно ранним подъемом Гитлера: сегодня он встал задолго до полудня.
— Он на террасе, — объяснил Гривену Рудольф Гесс с таким видом, будто Гривен и Люсинда несли ответственность за то, что фюрер не выспался.
Анжела Раубаль как раз сервировала чай. Гитлер сидел за столом, скрестив ноги в потрепанных крагах, сидел в позе разве что не смирения, и поглощал одно за другим присыпанные сахарной пудрой пирожные, казавшиеся миниатюрными копиями заснеженных горных вершин, нависающих над домом. Да, теперь Гривену стало заметно, как близки друг с другом сводные брат и сестра, какие сокровенные узы их связывают.
— Доброе утро! — пригласив Гривена и Люсинду к столу, Анжела предложила им полакомиться сахарным тортом. — Моя Гели мастерица стряпать, у нас такого добра всегда навалом. Больше всего этот торт любит герр Геббельс, но он рано утром уехал в Мюнхен…
— Герра Гривена это наверняка не интересует.
Слова Гитлера прозвучали, как щелчок бича, правда, щадящий. В своей альпийской шляпе он казался деревенским старостой. Анжела предпочла сделать вид, будто не заметила упрека.
— Нам только чаю.
Гривен незаметно пожал руку Люсинде. Только не взорвись, дорогая, прошу тебя, не сейчас.
Гитлер одобрительно кивнул.
— Слышишь, Анжела? Скажи Гели, чтобы отдохнула. «Моей бедняжке Гели». — Возможно, бессознательно он спародировал интонацию сводной сестры. — Стоит у очага. Скажи, чтобы пришла сюда и погрелась на солнышке. — Затем, окинув взглядом присутствующих, он передумал. — Хотя нет, не сразу. Пусть придет через пару минут.
Анжела, выпрямив спину, удалилась. Зрелище было впечатляющее, но Гривен не смог насладиться им в полной мере: Гитлер уже обернулся в его сторону, полностью проигнорировав при этом Люсинду.
— Итак, герр Гривен. — Многозначительная пауза, в ходе которой его глаза буравили Гривена рентгеновскими лучами. — Не думаю, что вы хотите отказаться. — Тут Гитлер вяло улыбнулся — и Гривену, и Люсинде; представление было на этом закончено. — Уверен, что должен поблагодарить и вас, фройляйн.