Нет, лучше представить себе что-нибудь другое, причем совершенно невообразимое. Ночь с Адольфом Гитлером! О Господи, интересно, на что он похож в голом виде? Люсинда невольно содрогнулась. Но в то же время не стала от себя скрывать, что в нем чувствуется порода. Она с самого начала ощутила это. От него исходила такая диковинная энергия, что у Люсинды возникло желание надеть повязку на глаза — то ли себе, то ли ему.
Отец однажды рассказал ей одну историю — в те дни, когда она еще сидела у него на коленях. Историю Гензеля и Гретель. И Люсинда пришла в ужас. Эту несчастную старуху сварили заживо! Глаза Гитлера заставили ее вспомнить об этой истории. Они были как два глазка, за которыми бушевало печное пламя.
Но тут сыграла свою партию Гели; это была роль кокетливой простушки, и Люсинда подумала, что, возможно, сперва ошиблась, что на смену страшной сказке должна прийти самая банальная любовная история. Что Адольф всего лишь очередной кобелина, которому нравится вилять хвостом. О Господи, но как Гели может — пусть даже и невинно — флиртовать с человеком, у которого такие бледные безволосые ноги! Хотя колени, пожалуй, неплохи.
От Люсинды не ускользнуло, сколь внимательно Анжела смотрит вслед удаляющимся Гитлеру и Гессу. Нечто в Анжеле, в том, как она хлопотала с подносом, напомнило Люсинде собственную мать. Те же покатые плечи, те же глубокие складки в углах рта, появляющиеся после того, как она узнавала об очередной отцовской глупости. Люсинда, сама того не желая, вызвалась помочь Анжеле, вызвалась разделить с нею ее бремя.
Карл проводил их глазами, вид у него был озадаченный, просто недоумевающий. Вот и отлично! Пусть вспомнит, что его заводная игрушка в силах передвигаться и сама по себе.
Анжела кивком головы показала, какой из коридоров ведет на кухню. Голос ее брата, истошный и в нормальных условиях, сейчас, в разговоре по телефону, захлебывался яростью. Что-то о политике, что-то насчет партийных дел в Мюнхене. Люсинда зажала уши.
— Наш маленький дом, — мягко, словно извиняясь за крик брата, сказала Анжела, — наверняка показался вам чересчур скромным, фройляйн Краус. Да у вас и слуг, наверное, много…
— Только не при Карле. Они его нервируют.
Всю кухню заполнял запах масла, словно солнечный свет благоухал в окне. Большая чугунная печь, медные щипцы… Люсинда поневоле улыбнулась.
— Как мило. Чертогами демона не назвать!
— Да, мой брат без ума от всякой старинной утвари. — Анжела приняла у Люсинды поднос. — Дом и очаг. Он старомоден и сентиментален.
— И как это любезно с его стороны… ну, я хочу сказать, что вы живете одной семьей.
— Разумеется. Мы с Гели очень благодарны Адольфу, что он принял нас к себе после того, как умер мой Лео. — Она принялась переставлять чашки и сахарницы. — А вы не хотите кофе? Адольф не одобряет этого напитка, но гостям он иногда нравится, когда Адольфа… то есть когда они одни.
Мягкая, но властная манера, с которой держалась Анжела… вот она набрала воды… вот поставила кофейник на огонь… совсем как мама. Та же негромкая и чуть гортанная болтовня, словно ее пугает молчание. О новой квартире («на Принцрегентштрассе, не больше не меньше!»), куда Гитлер собирается переехать вместе с ними. Конечно, он и от этой усадьбы отказываться не желает, но ведь, сами понимаете, становится все холоднее…
— И там так много места! У Гели наконец появится своя комната.
Люсинда приняла дымящуюся чашку, поблагодарила — и дальше слова полились как бы сами собой.
— Мне кажется, фюрер умеет добиваться того, чего захочет. Сперва обзавелся куколкой, потом кукольным домом, чтобы было где жить куколке.
О Господи! Где Карл, когда она нуждается в его помощи? Может, она сейчас сделает глоток — а кофе окажется отравленным! У Анжелы полное право впасть в ярость. Но вместо этого та посмотрела на Люсинду повинно, хотя как бы издалека.
— Не думаю, что он хочет ее обидеть, — осторожно выбирая слова, сказала Анжела.
В кабинете Гитлер с прежней силой харкал мокротой и желчью.
— А мужчины никогда не хотят этого поначалу, — возразила Люсинда.
Анжела вытерла руки о передник, потеребила развязавшиеся тесемки.
— Он не похож на других мужчин. Адольф еще совсем маленьким заставил нас всех поверить в это. Всех, кроме, пожалуй, отца. — Она подняла голову к потолку. Из кабинета на втором этаже гремел голос Гитлера. — Я за него молюсь, знаете ли. За него и за мою Гели.
— Что ж, конечно… — Люсинда встрепенулась, поняв, что ее слова звучат фальшиво. — Я-то в Бога не верю, — призналась она. — Но моя мать была верующая.