И все же Гривен, должно быть, задремал. Он и сам не мог сказать толком. Но он увидел себя верхом на лошади, они с Этторе Бугатти играли в поло, мячи один за другим превращались в жаб, и никто, начиная с самого Гривена, не был тем, кем хотел казаться.
Глава двадцать восьмая
«Владеть „Бугатти“ — это проба на характер. Кто сказал это, Алан? Ладно, кто-то наверняка сказал. И, конечно, сам верил в то, что сказал. Мне тогда нравилось ловить на себе чужие взгляды. Но подозреваю, что тогда я и впрямь был куда привлекательнее».
Стоял залитый золотым солнечным светом ранний вечер. И ни одна из катастроф, обрушившихся на Гривена в последующие месяцы и годы, не смогла стереть из его памяти день, проведенный в Молсхейме.
Фернан разбудил его в урочный час, показал, куда идти, и снабдил советом:
— Попросите Гизеллу, если она окажется свободной. У этой лошади умная голова на плечах.
Гривен, стараясь держаться с аналогичной серьезностью, поблагодарил его и отправился по дороге, шедшей мимо замка Сен-Жан. Участники приема, последовав примеру самого Бугатти, предались новой забаве; лошади и люди с одинаковым восторгом резвились на воле.
С полдюжины гнедых, сивых и каурых вывели из стойла в находящийся по соседству крытый круг для верховой езды. Хотя Гривен сидел на лошади всего три раза в жизни, запахи и звуки, связанные с верховой ездой, сразу же вспомнились ему вновь. Копыта стучали по гальке, ноздри щекотал запах сена и конского навоза.
Гривен поглядел на последнюю оставшуюся лошадь, вышел на круг, где, словно исполняя канкан, уже гарцевали наездники.
— Господин Гривен! Сюда!
Бугатти, в высоких сапогах для верховой езды, радостно помахал ему рукой. Гривен прошел по периметру, присоединившись ко всей толпе. Патрон познакомил его с конструкторами, чертежниками, конюхами, виноградарями.
— Все это члены моей семьи, — сентиментально воскликнул он, заключив собравшихся в воздушные объятия.
При всем при том Бугатти не путал свое большое «семейство» с истинно кровными узами. Внушающая невольный ужас любовь сквозила в его глазах, когда он познакомил Гривена со своим старшим сыном. Жану Бугатти, темноволосому и красивому, не исполнилось еще и двадцати, ему были присущи шарм и самоуверенность, подобающие истинному престолонаследнику. Даже сейчас, пожимая ему руку, Гривен подумал о том, как этот юноша будет разбивать женские сердца.
— Ну что ж, господин Гривен! — Этторе Бугатти окинул взглядом круг, в одном конце которого, выстроившись в безупречную линию, стояли лошади. — Вы можете выбирать. Любую, кроме моего Брюллара. — С деланным сожалением пожав плечами, он указал на крупного серого жеребца. — Но он со всеми, кроме меня, сущий дьявол.
— А как насчет Гизеллы?
Бугатти рассмеялся.
— Значит, Фернан по-прежнему без ума от нее? Что ж, мне надо было догадаться. — Бугатти подозвал одного из конюхов. — Анри! Приведи ее сюда.
Гизелла была мелкой гнедой лошадкой, заметно мельче остальных. Но по мере того, как Гривен, спустившись по лестнице, начал приближаться к ней, она внезапно приобрела угрожающие размеры. Из ноздрей у нее валил пар, мешая разглядеть ее как следует. Карие глаза были грустными и задумчивыми. «Ты справишься», — казалось, внушала она Гривену, чем сразу же напомнила ему женщин, с которыми ему доводилось иметь близость.
— Седло в порядке? — издалека осведомился Бугатти.
— Превосходно!
Так, по крайней мере, хотелось думать Гривену. Поставить ногу в стремя, перекинуть другую — и все. О Господи! Он забыл, как страшно далеко внизу осталась земля. Гривен попытался сохранить на лице улыбку.
Наверняка Патрону все это нравилось. Возглавив процессию из пяти человек, включая сына, Бугатти подошел к Гизелле и нежно погладил ее по носу.
— Жан хочет совершить вылазку в горы, посмотреть, остались ли там еще олени. Думаю, мы можем проводить его. Кстати говоря, господин Гривен, вы охотник? У меня найдется лишнее ружье.
Черт бы побрал этого человека. Почему бы им не перейти прямо к делу? Почему он заставляет Гривена доказывать свое мужество исполнением племенных ритуалов?
— Нет, благодарю вас. Я всего лишь поеду верхом. Да и не хочется портить Жану удовольствие.
Присутствующие на кругу дамы помахали платочками, словно сидящие верхом мужчины готовились отправиться на войну. Жан пустился в путь первым, помчавшись по дороге, уходящей на отдаленную горную вершину. «Гора называется Одиль», — пояснил Бугатти. Затем он указал на извилистую тропку, которую использовали в ходе тренировок как пробную трассу его гонщики. Скоро они въехали в лес и остановились на краю большой изумрудной поляны.