Эйнштейн, должно быть, прав, — подумал Гривен, когда они выехали из ангара. — Если все в мире относительно, то кто возьмется отрицать, что королевский «Бугатти» является центром вселенной, а все остальное творение ему всего лишь покорствует?
Серебряный слоник стал словно бы острием ножниц, разрезавших мир надвое, превращавших его в две раздельные половины по обе стороны от бесконечного капота. Старый Жак у ворот… шато Сен-Жан… велосипедисты на дороге в Молсхейм, машущие им руками и поспешно освобождающие дорогу.
Бугатти, надвинув поглубже котелок, орудовал длинным напольным переключателем скоростей. Гигантская рука, казалось, подталкивала машину сзади — равномерно, но неудержимо. О Господи, а они ведь уже перешли на вторую скорость! Ветер врывался в открытые окна, продувая салон насквозь. Далеко впереди безостановочно катились по дороге огромные колеса. Эта поездка была истинным благословением, тем более, что Патрон обходился с каждым поворотом, как со сделкой, которую ему не хотелось заключать. Элио подался вперед.
— Восемьсот кубических дюймов! — Машина глухо, но неудержимо рокотала. — Поставить спереди пропеллер — и мы, наверное, поднимемся в воздух!
Должно быть, так оно и было, но пока что королевский лимузин с каждым мигом, казалось, все прочнее врастал в землю; выглядело это так, словно не он, а платаны и посевы пшеницы вот-вот сорвутся с места и поднимутся в небо. Бугатти повернул большой, красного дерева, руль — и пейзаж тут же повиновался ему, замелькав, как кинолента, прокрученная от конца к началу, — и вот уже перед ними пролегла прямая дорога, ведущая на гору Одиль.
Бугатти искоса, но победительно посмотрел на своего пассажира.
— Ну как, господин Гривен, вы не разочарованы?
— Вы же сами знаете, что нет. — На первом же повороте, когда дорога, идя в гору, начала петлять, Карл вцепился в поручни. — Какой у нее легкий ход! Она похожа на полную женщину, которая, несмотря на полноту, изумительно танцует.
После некоторого раздумия Бугатти решил, что это сравнение ему льстит.
— А что вы скажете, когда нам придется развернуться на сто восемьдесят градусов!
Они выехали на вершину незадолго до заката. У последнего поворота стояла колокольня, ее звон мелодично разливался по залитым янтарным светом окрестностям. Лимузин въехал во двор, за которым начинался сад, поросший кустами роз и подсолнухами.
— Света скоро не станет, — сказал Элио. — Пристегнитесь.
Одна из монахинь, возящихся в розовом саду, в знак приветствия подняла в воздух садовые ножницы. Состоялась какая-то невразумительная и таинственная беседа; сперва мимо первой проскользнула вторая монахиня, затем — румяные послушницы, которым, похоже, хотелось поскорее броситься в бегство; наконец появилась сама настоятельница, ряса которой казалась всего лишь еще одним слоем по-старчески тучного тела.
Гривен вошел в сад, чтобы получше оценить неописуемое зрелище. У стены голубого монастыря теперь хлопотало около десятка сестер в развевающихся на ветру черно-белых одеждах. Бугатти, подняв капот, осведомился у них, побил ли он свой прежний рекорд подъема на эту гору; судя по всему, здешние монахини считали себя повивальными бабками трехцилиндрового детища Патрона. А потом Бугатти посмотрел на Гривена и подозвал его к себе.
— Этот молодой человек, — пояснил он монахиням, — скоро назовет эту машину, а вернее, ее точную копию, своею собственной.
Они закивали и забормотали нечто одобрительное. Не без определенной робости (во всяком случае, этот жест выглядел несколько чужеродно), Бугатти положил руку на плечо Гривену.
— В создавшихся обстоятельствах мне кажется целесообразным, чтобы на обратном пути за руль сели вы.
Элио, сидя на заднем сиденье, с некоторым изумлением следил за тем, как Гривен усаживается на место Патрона.
— Должно быть, он в вас влюбился, Карл. Вы первый посторонний, которому такое доверено. — Помолчав, он добавил:
— А я ведь никогда не видел вас за рулем.
— Я не новичок.
— Конечно, конечно. Но помните: это не гоночная машина, что бы ни внушал вам Патрон. Вам надо рулить, не покладая рук.
У Гривена вспотели руки — о Господи, Бугатти не должен увидеть этого! Он спрягал ладони на коленях, а Патрон, попрощавшись с монахинями, уселся на пассажирское сиденье. Последний инструктаж по поводу особенностей машины; необычное расположение тормозов и зажигания, нестандартный переход с первой скорости на вторую и со второй на третью. И вновь у Гривена возникло то же странное чувство, как когда он взобрался на Гизеллу, — слишком высоко, слишком далеко от земли.