— Разве вам не понятно? Он старается каждого превратить в своего конфидента. Заставляет каждого почувствовать себя избранным, почувствовать себя единственным. Помните, Элио? Это его первое письмо сюда?
Но Элио, смертельно побледнев, держался сейчас по возможности незаметно и прятался возле дальнего конца шасси. Опасное это занятие — возбуждать подозрения собственного начальника. Поневоле думаешь: что же было известно сотруднику, которому ты вроде бы доверяешь, и как давно он об этом узнал? И когда сейчас Бугатти повернулся к Элио, решив уделить ему все внимание, что-то из глубины души подсказало Гривену: это твой шанс, так не упусти же его. И Гривен не посмел ослушаться.
Шаг за шагом, только поживее. И крепко держись за руку Люсинды. Да, у нее тоже чутье, ей в этом не откажешь. С каждым шагом они оказывались все ближе и ближе к выходу.
Только вперед. Не обращая внимания на крики, куда это вы, да на что это похоже. Еще три шага, теперь два… и вот они уже оказались за дверью и закрыли ее снаружи на засов. У Бугатти наверняка есть ключ и на такой случай, да и поднять тревогу он сможет… и все-таки им удалось беспрепятственно выйти из главных ворот — и даже старый Жак бодро отсалютовал им.
Люсинда сказала что-то резкое насчет Элио и его ответственности за всю эту историю. Как всегда к месту. Главное сейчас не подвернуть ногу. И бегом в замковую гостиницу — к озадаченным и взволнованным Топоркову, Фернану, да и ко всем остальным…
— Мы уезжаем? Что вы хотите этим сказать?
Да, Николай, уезжаем. Причем сию же минуту. Прежде чем Этторе уберет подъемный мостик через ров и организует суд Линча. Топорков и Баберски принялись упаковывать камеры и так и не пригодившуюся пленку (только не здесь), пока Люсинда перетаскивала сверху в холл свой багаж. Фернан, ни о чем не догадываясь, пребывал в полном остолбенении. Звонка от Патрона пока, следовательно, не было.
— Ближайший поезд? Кажется, это местный на Страсбург в полдвенадцатого. Но почему, господин Гривен? Что стряслось?
— Нам надо будет добраться до станции. Не могли бы вы вызвать такси из Молсхейма?
Вспышка неуместного гостеприимства.
— Разумеется, нет! Господин Бугатти будет счастлив доставить вас лично. Или, возможно, Жан.
Фернан потянулся к телефону.
— Нет. Только не это!
Два такси в конце концов появились. Их водители явно робели из-за того, что их вызвали не куда-нибудь, а во владения самого Бугатти.
— Достопримечательности осмотрите в другой раз. — Гривен расплатился с ними вперед, и машины тронулись с места, объехав Тридцать пятую модель, по-прежнему припаркованную у входа в гостиницу.
По дороге Люсинда тесно прижималась к Гривену, глядя в окошко на деревья по обочинам — на деревья, мимо которых они совсем недавно проезжали столь триумфально. Она даже как будто стала меньше ростом — съежилась под гнетом того гигантского и непоправимого, что натворила. В машине царило молчание, невыносимое для Топоркова.
— Ради всего святого, Карл! Что означает вся эта таинственность? Кто-нибудь взял вилку не в ту руку?
— Нет, Николай. Тут дело… личное. Сейчас я не могу ничего объяснить.
Топорков, проявив лояльность, смирился с такой отповедью, разве что, в свою очередь, гаркнул на кого-то из подчиненных, которому вздумалось посетовать на поспешный отъезд. Им пришлось дожидаться поезда на перроне; Гривен трепетал, ожидая, что вот-вот издали заревет «Бугатти» — большой или маленький, новехонький или старый, раскалившийся в горячке преследования. Но этого так и не произошло. Возможно, на взгляд Этторе, их с Люсиндой следовало всего-навсего списать со счета.
Ровно полдвенадцатого — и черный дым уже стелется по железнодорожным путям. В поезде было мало народа, им без труда удалось отыскать свободные купе. Люсинда пожелала ехать в полном одиночестве. Гривен не возражал. Запершись в купе, он все же, снедаемый любопытством, не удержался и поднял шторку на окошке. И проследил за тем, как навсегда исчезает из его жизни указатель «Молсхейм». Здесь я побывал в последний раз, несколько туманно предположил он. И как удивительно, что в небе — отсюда до самых гор — не полыхают пожары, ведь они с Люсиндой, удирая, сожгли за собой все мосты.
Глава тридцать восьмая
«Этторе Бугатти, должен признать, обладал поразительной самодисциплиной. Любой другой на его месте начал бы болтать о нашем с Люсиндой злодеянии направо и налево, нагородил бы неизвестно чего. Но, разумеется, что касается сплетен и пересудов, он мог себе позволить роскошь не торопиться. Заронить в землю семя — и предоставить остальным собирать урожай».