Ресторан «Отеля де Пари» соответствовал своей высокой репутации. Рябчики по-русски, зразы по-кавказски — меню здесь было ориентировано на вкусы аристократов из русской эмиграции, по-прежнему слывших в Монте-Карло арбитрами хорошего тона. Люсинда, широко раскрыв глаза, следила за тем, как официант прокладывает себе дорогу к престарелой русской графине, держа на серебряном блюде порцию медвежатины.
Но при всем при том она едва притронулась к еде, слушая рассказ Гривена; потом и вовсе оттолкнула от себя тарелки, дожидаясь, когда же им наконец подадут счет. И не задала ни одного вопроса об Элио.
— Не поднимешься ли наверх, Карл, за нашими паспортами? Они понадобятся в казино. Нынче ночью я решила полностью положиться на свою удачу.
В казино их встретили с превеликой радостью, препроводили мимо «кухни», то есть помещений, отведенных главным образом для туристов, в относительно спокойные приватные залы. Люсинда решила сыграть в рулетку, поставив на дни рождения и на шестерку — номер их апартаментов в гостинице. Гривен играл более осмотрительно, придерживаясь псевдонаучной системы чередования красного и черного. Так или иначе, повезло им обоим. Собралась толпа зевак, сопровождавшая аплодисментами каждое прибавление к небоскребам разноцветных фишек. Вдвоем они выиграли почти семьдесят пять тысяч франков.
— Удача улыбается нам, Карл. — Люсинда, остановившись, посмотрела в ночное небо. — Как ты думаешь, не удастся ли нам внушить Гитлеру, что это знаменье?
Им следовало бы знать о том, что Небу было угодно, чтобы в эту ночь они остались дома. В полседьмого утра Гривен спустился с Люсиндой в холл, чтобы ей нанесли грим. В холле, ближе к выходу, они увидели не только господина Гебеля, но и всю съемочную группу, только что вывалившуюся из лабиринта здания казино. Их сотрудники стояли тесной кучкой.
Он взял Люсинду за руку. Ах ты, Господи. Все было написано у них на лицах. Озадаченность, недоверие, прямой упрек. Топорков стоял чуть спереди, сурово нахмурившись, он явно был избран предводителем и оратором. И бежать на этот раз уже некуда, хотя каждый шаг — как по лезвию бритвы.
Николай никак не мог решиться заговорить — и фройляйн Шнайдер подалась вперед. Вид у нее был не столько рассерженный, сколько чудовищно разочарованный. И вот она заговорила. Разумеется, чего-то в этом роде следовало ожидать. Фройляйн Шнайдер и Топорков вчера поздно вечером посетили кабаре в Монаковиле, старой части города, и застали там Элио — одинокого и в стельку пьяного. И они побеседовали. Гривен видел эти слова заглавными буквами, словно они были выгравированы на могильном камне.
Лица всех присутствующих повернулись в сторону Гривена, от него наверняка ждали полного отрицания, яростного опровержения. Гривен так было и начал, но шестеренки не проворачивались, и там, где он провалился, неожиданно преуспела выглядящая на диво серьезной Люсинда.
— Мы с Карлом действительно совершили определенные ошибки. Но как раз сейчас тот вопрос, нравимся мы вам или нет, не имеет значения. — Она приняла театральную позу перед большой и в данный момент слепой камерой Николая, иронически потрепала ее рукою. — Сегодня мы все служим одному господину, не так ли?
Положись на Люсинду, она всегда метит прямо в сердце. Какой немец не откликнулся бы всей душой на зов Долга? По едва заметному сигналу Топоркова, сурового, но честного воина, вся труппа рассыпалась на заранее намеченные для съемок позиции, заодно вступив в борьбу за жизненное пространство с уже многочисленной публикой.
Как и в случае с гонками на Нюрнбергском круге, Лили должна была по сценарию выйти на линию старта, — и вот Гривен велел ей занять максимально выгодную позицию, проинструктировав соответствующим образом и нового дублера. (На этот раз, слава богу, им оказался далекий от политических дрязг бельгиец.) Судьи, люди из команды Нофа, фыркали, но не вмешивались. У них и без того хлопот хватало: давать отмашку на стартовую линию все новым «Бугатти», «Альфам», «Деляжам». И здесь, рядом с большим Мерседесом Карачиолы, появился плюгавый виновник сегодняшнего несчастья.
Гривен не испытывал гнева, только чудовищную холодность. Элио глядел только прямо перед собой. Он был в шлеме, в перчатках, в коже с ног до головы, но выглядел при этом весьма неуверенно. Что на него было не похоже, но ведь в конце концов он прибыл сюда с похмелья. Однако убрать его из кадра не было ни малейшей возможности. Люсинда, находящаяся на переднем плане, повернулась, пристально всмотрелась в его лицо… «Удачи!», — крикнула она, помахав рукой в белой перчатке. И чересчур ослепительно улыбнулась — Люсинда всегда отличалась извращенным чувством юмора.