Счетчик угрожающе тикал на протяжении всего пути в Нойбабельсберг, но Гривен не обращал на это внимания. Он представлял себя в кабинете у Эриха — кулаком по столу, потом руки над головой и, главное, красноречие. Почему такие люди, как мы с вами, должны ссориться из-за какого-то Гитлера или вовсе из-за какого-то автомобиля?.. Но тут, когда такси свернуло в последний раз, уже возле самой студии, в мысленный монолог Гривена ворвалась такая боль, что он даже закричал.
Его Двадцать третья модель стояла в десяти ярдах от главных ворот; одно колесо было снято, камера на другом спущена, и то, и другое можно было выкидывать на свалку. Выскочив из такси и подбежав к своей машине, он увидел разбитое лобовое стекло, выбитые передние фары, и, самое отвратительное, гигантскую свастику на двери водителя.
Старый Хенрик, завидев его, принялся умывать (а на самом деле — радостно потирать) руки.
— Проклятые хулиганы! Видели бы вы, как они пустились наутек от полиции! — И вот, впервые за несколько недель, он посмотрел Гривену в глаза. — Это же нечестно! Кто-нибудь должен был сказать вам.
Сказать ему — что? Все что угодно, только не правду.
— Я понимаю, что это не ваша вина.
И Гривен рванулся вперед, устремился в глубь студии.
— Нет! — На старческой шее Хенрика затрепыхалось адамово яблоко. — Прошу прошения, но у меня приказ. И насчет вас, и насчет фройляйн Краус.
Гривену надо было разразиться оскорблениями, отшвырнуть старого осла, выдернуть из крепостной кладки стены кирпич и запустить им в окно Эриху. Или броситься поскорее обратно, пока не уехало такси, сунуть руку в карман и вручить таксисту еще остававшиеся у него деньги.
Интересно, окажется ли Двадцать третья когда-нибудь вновь на ходу? — неуверенно подумал он, голова у него закружилась, он проводил взглядом уехавшее такси. Свастика нарисована безупречно, не какая-нибудь нацистская мазня или художество местного хулигана. Слишком изящно, слишком точные мазки, а главное, цвет. Одна из любимых красок Фольбрехта.
Он принялся обхаживать машину, как лунатик, — перво-наперво вытер сиденья, пересчитал дыры в брезенте откидного верха, достал монтировку и запасное колесо. Засучив рукава, Гривен столкнул «Бугатти» с тротуара, затем покатил его по мостовой. На полдороге монтировка вывернулась у него из руки, ручка расцарапала кожу. Двадцать третья тяжело осела на четыре лапы.
Гривен сел на подножку, уронил голову на руки, позволив всему перемешаться — крови, слезам, бурным вздохам. Люсинда. Как-нибудь она поможет ему преодолеть и это. Разве не вечные узы их связывают, разве есть у них обоих лучший слушатель, чем они сами?
Он быстро закончил установку колеса, пользуясь ручным рычагом. В это мгновение он обрел момент истины. Мотор взревел, несколько раздраженно, но затем зазвучал ровнее. Гривен вытер глаза, забрался в салон, включил первую скорость. Не оглядывайся, не доставляй им такой радости.
Поднимаясь к себе на лифте, Гривен мысленно репетировал непринужденный смех. Он бренчал ключами. «Можешь себе представить, дорогая…»
Но квартира, как губка, мигом бесследно впитала в себя все его лучшие намерения. С первого взгляда он заметил перемены, но сделал вид, будто ничего не произошло, — повесил пальто в прихожей, приготовился пройти по всей квартире, ища играющую с ним в прятки Люсинду, но все это оказалось ни к чему. Пара осторожных шагов по комнате — и он увидел этот листок, олицетворяющий исчезнувшую Люсинду, — сложенный корабликом, он стоял на каминной полке.
Дорогой Карл!
О Господи! Я только что узнала ужасные новости. Мать позвонила из Франкфурта. У отца сердечный удар. Она говорит, что это очень серьезно. И умоляет меня приехать помочь ей в самую трудную минуту. Мы с отцом не любим друг друга, но ей я отказать просто не могла.
Не знаю, насколько я уезжаю, но, судя по тому, что говорят доктора, это вопрос нескольких дней. Приехав на место, постараюсь до тебя дозвониться. У матери нет телефона, но если я тебе понадоблюсь, то вот ее адрес.
Мне надо бежать, дорогой, а то не успею на поезд.
Любовь. Весьма утешительно, но какое несчастье обрушится на них в следующий раз — уж не лавина ли? Бедная Люсинда. Он никогда не видел ее родителей; она редко даже упоминала о них, разве что глухо говорила о том, что у отца тяжелая рука. Но голос крови, особенно в обстоятельствах, связанных с угрозой смерти, — устоять перед этим невозможно. Конечно, ему нужно сделать какой-нибудь жест, чтобы показать Люсинде, что он понимает ее чувства. Он позвонил в ближайший цветочный магазин, заказал гигантский букет; тому надлежало прибыть на место одновременно со словами утешения.