У Фрэнсис было хорошее образное мышление. Об этом я раздумывал позднее, тем же вечером, у себя дома, будучи уже чуть-чуть подшофе. Плеснув еще на два пальца коньяку, я встряхнул рюмку и залюбовался янтарными волнами. Если у меня и не было хрустального шарика, то коньяк в рюмке был максимальным к нему приближением. Второй предмет моих размышлений уже перекочевал из бара в мой личный сейф в банке. Из одного депозитного ящика в другой; вот и все, что я оказался способен сделать со слоником. Он все еще представлял собой ту же самую загадку; воплощал все те же страхи, что и в тот день, когда я впервые снял крышку с футляра.
Мозг — это корабль, на борту которого всегда находится более одного капитана. На поверхностном уровне я проклинал себя за отсутствие решимости продвигаться вперед, за то, что плыл по кругу, тогда как Гарри Стормгрин и Кº держали путь прямо на закат, не мучая себя сомнениями. Но под палубой другая часть моего «я» тосковала по Джилл, трепеща от одной мысли, что поворотный пункт в наших отношениях может стать их концом.
И игра в бисер, которую всегда умела усмотреть — и разглядеть насквозь — Лоррен.
— Когда-нибудь, — внушала она мне, — тебе надо будет попробовать перестать размышлять о жизни и начать просто жить.
Моя виноватая улыбка в ответ — как во всех случаях, когда меня доставало острие ее шпаги. Закинув ноги на кофейный столик, я улыбнулся внезапной мысли. В этот момент все мои побудительные причины, какими бы различными они ни были, слились в единый порыв.
На следующий день я объявил Фрэнсис о том, куда еду, но кое-что от нее утаил. Журнал «Грузовики и дороги» любезно снабдил меня «легендой» — причем сразу во многих смыслах. Издатели планировали провести ретроспективу машин марки «Феррари», поэтому я предложил им свои услуги, выказав готовность отправиться на побережье в их офис в Ньюпорт-бич и сделать там лучшие в своей жизни снимки. Мы с Тони Хоггом решили действовать на пару, но в ходе ленча, за которым было выпито множество мартини, я упросил его поступить иначе. И если я попаду на хайвей до полудня, то окажусь в Лос-Анджелесе самым первым.
Весь город лежал в бурых и хромированных тенях. Смог и автомобили; их постоянное сочетание только и делает существование Лос-Анджелеса возможным, делая невозможным существование в нем. Контора Бреддока, Эшер и Шапиро располагалась в так называемой Восточной башне — в одном из первых небоскребов, которым удалось превзойти высотой гранитный фаллос Сити-холла.
В Лос-Анджелесе у меня мурашки по спине бегают. Большая часть его хваленых достопримечательностей, от Першинг-сквера до Билтмора, представляют собой лишь оазисы в окружающей пустыне, где даже дома ухитряются выглядеть небритыми. Разумеется, и в Чикаго, не говоря уж о Нью-Йорке, полно омерзительных городских пейзажей, но там, по меньшей мере, есть куда ступить нормальному человеку.
Пока я дожидался зеленого света на перекрестке Третьей и Бродвея, мне на глаза попалась нервозная молодая женщина, возможно, секретарша, в соседней машине. Каждый из нас был запечатан в свою транзитную капсулу (с закрытыми окнами и дверьми) и пытался избежать зрительного контакта, бессмысленно глазея на фрукты и полуфабрикаты, которыми торговали на углу.
Часть непотребства, присущего здешним местам, пробилась и в контору Лоррен через защитную оболочку ее безупречного вкуса. Собственно говоря, проходя от охранника к консьержке, я почувствовал себя в очередной раз обесчещенным. Ко мне повернулись все головы, по рядам присутствующих пробежал шепоток. Меня опознали. А вот и он, мистер Эшер, фигура из акварельной мифологии. Рогоносец, ставший таковым в ходе знаменитой интрижки между Лоррен и Филом Шапиро.
И вдобавок ко всему я с ним столкнулся. Мы буквально налетели друг на друга у самых дверей в кабинет Лоррен: он выходил оттуда, я входил. С засученными рукавами, с какой-то писаниной в руках, Фил по-прежнему выглядел сыном местечкового раввина, отправленного, а вернее, внедренного, как агент, работающий под прикрытием, во враждебное царство гоев.
— Ага.
И взгляд у него сразу стал, как у нашкодившего барана.
— Привет, Фил.
Так мы полностью исчерпали возможность светской беседы, тем более, что секретарша Лоррен, находившаяся тут же, уже навострила уши. Мне стало тошно. Вопреки всему происшедшему, он мне по-прежнему нравился.