Гривен обвел руками посетителей ресторана и приближающегося к нашему столику гарсона. Мы посидели молча, пока гарсон многоопытной рукой не откупорил шампанское. Быстрый щелчок, «Вуаля, мсье!», — и, не пролив ни капли, он наполнил нам оба бокала.
— Вот видите! — Гривен проводил его взглядом. — Вокруг одни приятные люди. Разве вы не чувствуете себя здесь в безопасности? Гарри бы сюда сунуться не посмел. Его отношения с полицией стали весьма… непредсказуемыми.
Я отхлебнул шампанского, вернее, сделал хороший глоток.
— А почему…
— Опять эти расспросы! Поверьте мне, скоро вы все поймете. Но сейчас моя очередь спрашивать. Расскажите мне о Люсинде. Она все еще хороша собою?
Я даже не удивился, во всяком случае, не слишком. Гривен выжидал, не спуская с меня глаз. На его лице я мог увидеть приметы злобы и злорадства, неотъемлемые стигматы человека, которому довелось потерпеть сокрушительное поражение.
— Да, — в конце концов произнес я. — Она ни на кого не похожа.
Он облегченно вздохнул.
— А ведь мы с вами, знаете ли, оказались здесь именно из-за нее. Все всегда происходит по придуманным ею правилам.
Я решил не атаковать лоб-в-лоб, решил попробовать боковые заходы. До поры до времени.
— Вы с ней любили друг друга?
— В свое время нам так не казалось. Любовь была тогда не в моде. Сегодняшние детки, вся эта молодежь, им кажется, будто секс — это их открытие. Но мы ведь были точно такими же. Крайне хладнокровными и изощренными. Мир был лишен романтики. Мы находили ее чудовищно буржуазной. — Гривен состроил гримасу. — «Буржуазность» — это было в те дни излюбленное Люсиндой ругательство. Или даже оскорбление. Разумеется, революционного духа у нее было не больше, чем у норки. Но она всегда была настолько восприимчива…
КНИГА ВТОРАЯ
КАРЛ
Глава девятнадцатая
Гривен не мог рассказать Алану Эшеру всего, сколь бы мило это ни было с его стороны. Трудно было отнестись к Алану иначе, кроме как к нелепому фантазму, сотворенному из ребра Элио Чезале. Разумеется, Карл любил потолковать о себе, о своей молодой безгрешной жизни вплоть до 1926 года, когда он впервые повстречался с Люсиндой. Большую часть последующих лет он потратил втуне, потерял понапрасну, опускаясь все ниже и ниже по бесчисленным темным коридорам, но начало ему запомнилось в ослепительном холодном свете.
В тридцать четыре года он все еще скрывался в тени собственной репутации Серьезного Молодого Человека, Многообещающего Драматурга, Лауреата высокопрестижной премии Клейста. За два года до этого постановку его пьесы осуществил в Байрейте сам Макс Рейнхардт. Подсознательные импульсы главного героя превращали его в сущего Голема, сокрушающего все вокруг по канонам и на фоне экспрессионистической и кубистической реальности. Карл щедро черпал из разных источников, но умел нащупать разом едва ли не все болевые точки интеллектуального современника.
Великий Г. Б. Пабст решил экранизировать пьесу, и вот Гривен перебрался в Берлин и попал в новую Вавилонскую башню, — Ной Бабельсберг — какую представляла собой киностудия УФА. В качестве сценариста он получал весьма неплохие деньги, хотя его участие в написании сценария свелось всего лишь к полудюжине титров. Главным образом, он просто сидел на съемках, наблюдая за тем, как выстраданные им реплики превращаются в бессловесную мимику в исполнении киношного Голема, который умел разве что бешено закатывать глаза. Тем не менее, критика зашлась криками восторга, и таким образом к 1926 году у Карла Гривена имелись три перспективных договора, четыре высокопарных — и не нашедших режиссера — киносценария в ящике письменного стола… и алый «Бугатти» Двадцать третьей модели.
Поздним апрельским вечером он проехал под Бранденбургскими воротами, отправляясь в поместье Эриха Поммера на грандиозный прощальный прием, который тот устроил по случаю отъезда Полы Негри. Кинозвезда отбывала на следующей неделе в Голливуд, прельстившись, как и многие другие, гонорарами студии «Парамаунт», и «мир кино» говорил только об этом. Стены киностудии УФА вот-вот готовы были лопнуть, как скорлупа яйца, брошенного в крутой кипяток.
Но ни тени этого суматошного волнения не упало на озаренные светом свечей лица собравшихся за пышным обеденным столом в доме у Эриха. С великим тщанием каждому заранее было отведено строго оговоренное место. Жены режиссеров — по правую сторону, присяжные сценаристы режиссеров — по левую, чтобы до тех и до других было бы так же просто дотянуться, как до салатницы. Гривен, сидя рядом с Пабстом, то и дело передавал ему соль.