…Через несколько часов, в здании, принадлежащем банде Бородача:
— Что-о-о-о? Как погиб? Мой наследник! Мой мальчик! Кто это сделал? Кто⁈ Я разорву его на тысячу клочков! Я вырву его кишки и заставлю жрать их! Сволочь! Тварь! Подонок! Урод!
Рев Бородача Маэдока услышали все вокруг. И так не особо тихий мужчина впал в настоящую ярость.
— Сбежал? Тащи всех, кого найдешь! Начиная с хозяина этой забегаловки, всех постояльцев, да воообще всех кто хоть что-то видел! Хоть всю улицу притащи, мне плевать! Я озолочу любую шлюху, если она поможет найти убийцу! Бери людей, и чтобы все там перерыли! Как сраные кроты!
Из кабинета Бородача, вытирая хозяйские слюни с лица, выбежал его помощник. И тут послышался новый рев:
— Тиган! Давай сюда дежурного начальника стражи! Живо! Я всем тут устрою!
Короткий промежуток тишины снова прервался очередным воплем:
— Хромой! Бегом к наемникам! Пусть тащат сюда свои ленивые задницы! Чем больше — тем лучше!
Этой ночью Низина не спала. Город наполнился множеством людей, искавшим сбежавшего Руэри…
Глава 7
Когда солнце вновь осветило землю, юноша был в нескольких десятках километров от города, пройдя всю ночь. Усевшись на поваленное дерево, Руэри взглянул на пробивавшиеся сквозь листву теплые лучи, и тяжело выдохнул. Молодое тело, плюс энергетическая подпитка даньтяня первого ранга, конечно, сделала ночной переход вполне посильным делом, но все же…
— Так больше нельзя! Мне надо купить себе хоть что-нибудь ездовое! Хм… купить…
Сознание зацепилось за последнюю мысль, раскручивая ее дальше по ассоциациям. Купить… для этого нужны деньги… а хранят их в…
— О! Точно! А я же даже не глянул, что стащил у того засранца! Из-за которого мне пришлось покинуть город…
Руэри взял в руки последний трофей — поясной мешочек. Развязал тесемки. И удивленно присвистнул.
— Неплохо. Очень неплохо! Хорошо же живут детишки главарей банды! Тут вполне хватит на коня, причем, наверное, несколько десятков раз!
В тугом мешочке вообще не оказалось медных монет! Только серебро, и даже четырнадцать золотых монет. Или «фельды», как почему-то называли местные жители монеты. Юноша даже немного задумался, уставившись на них. Но потом тяжело вздохнул:
— Ну уж нет! Становится грабителем я точно не буду! Трофеи — это святое… А совсем другое дело — специально грабить кого-то ради его денег. Хотя-я-я… если ограбить грабителя — то это, получается, уже вовсе не злое дело, а доброе, хе-хе…
Немного потешив себя фантазиями, Руэри продолжил путь. Наживаться на грабителях и бандах — неплохая идея, но с его силой слишком рано думать о таком. Вот если бы он был на втором ранге, или даже на третьем — вот тогда вполне можно было бы заняться таким делом. Сила приносит деньги… или деньги — силу? Тут как получится…
Тем временем город Клуун, таверна, где накануне погиб Атэн:
Вход в таверну был фактически заблокирован множеством людей. Причем большинство из них выглядели настолько угрожающе, что случайные прохожие лишь ускоряли шаг, проходя мимо. Мысль о том, чтобы заглянуть в нее и перекусить даже не возникала. Однако внутри таверны было достаточно пусто. Бледный до синевы хозяин стоял, нервно сжимая в руках какую-то тряпку. За столом, в углу, где когда-то сидел Руэри, теперь находился роскошно одетый толстяк, и брезгливо сжимал парой сосископодобных пальцев край миски, из которой ел юноша. Кстати, внутри все еще лежали остатки еды. Рядом с ним худощавый, сутулый мужчина наклонился над столом. И быстрыми штрихами рисовал черно-белый портрет, отдаленно напоминавший Руэри.
— Лоб шире. Волосы… длинные, он стянул их чем-то…
Художник быстро стер часть еще «сырого» рисунка, и принялся перерисовывать его. А толстяк зевнул, показав невероятно широкий рот.
— А глаза?
— Что «глаза»? — недовольно уточнил толстяк, снова зевнув. Он не любил ранние подъемы, но когда просят некоторые важные люди, отказывать не принято…
— Какие у него глаза?
— Обыкновенные! — рявкнул толстяк. — Карие.
— Та-а-ак, понял. Просто допишем рядом.
Он действительно дописал еще несколько слов прямо рядом с полуготовым портретом. Там уже указывался цвет волос. После чего старательно нарисовал глаза, и показал толстяку.
— Ну что?