Поживем — увидим.
Еще немножечко времени.
Всего сорок восемь часов.
Серафиму Серафимовичу не спалось, навязчивые мысли лезли в голову, среди ночи вскочил и долго не мог сомкнуть глаз. Утро пришло дурманное, с тяжестью в затылке, ломотой в пояснице.
Первое, что вспомнилось, — письмо, подхваченное ветром.
Даже в окно выглянул: может, белеет где страничка?
Серафим Серафимович успокаивал себя: напрасно, мол, всполошился; дело правое, расхлябанность надлежит изгонять, маловеров к порядку призывать — на том стоим!
Однако, если дело правое, почему людям в глаза не смотрит? Почему неспокойно на душе?
Заведенный порядок дня был нарушен. Серафим Серафимович не мог войти в привычную колею. Все расчетики и заметочки на листках календаря спутались, все пошло вне планов и расписаний. К девяти утра собрался в Междуреченск, хотя до того не предполагал встречать весну и собирать подснежники.
Но теперь его потянуло к людям. Более всего опасался он остаться наедине с самим собой — Шевров не переносил одиночества. Манило к товарищам по работе…
Отказавшись от утренней зарядки — тяготили размеренные, ритмичные движения — Серафим Серафимович вышел во двор проверить на свежую голову, не виднеется ли где пропавшее письмо. Как всегда в этот час, Прудников возился у гаража, мыл и обхаживал машину. Шеврову показалось, будто шофер неуважительно ухмыляется.
«Небось, подобрал письмо, подлец!»
Серафим Серафимович отошел в сторонку, но потом вернулся, преодолев непростительную слабость:
— Ну?
Шевров в упор уставился на шофера, почувствовал себя неловко от этого нелепого, неуместного «ну».
— Ага-а, — неопределенно отозвался Прудников.
— Моешь? Драишь?
— Драю, — так же неопределенно откликнулся шофер, не отрываясь от работы.
«Нет, не поднимал», — решил почему-то Серафим Серафимович и двинулся дальше, посматривая по сторонам.
У соседнего крыльца дети играли в классы, прыгали на одной ноге, строго следя, чтобы не наступить на черту, чтобы все — по-честному.
«Пожалуй, подобрали, шельмецы, — приглядывался к ребятишкам Серафим Серафимович, — а скорее всего девчонки. Вечно суют нос в чужие дела».
Он попробовал было заговорить с детворой, но девочки деликатно попросили:
— Отойдите, дяденька! Вы нам мешаете!..
Подчиняясь стартеру, зарокотал мотор «ЗИЛа».
Шевров оглянулся — Виктор Прудников смотрел на него сквозь ветровое стекло. Солнечные зайчики разбегались по стенам гаража. На плоскости стекла искрились блики, дразня и подмигивая.
«Определенно Прудников подобрал письмо! Подобрал письмо и молчит, негодяй!
…А может, он? — Серафим Серафимович теперь на каждого поглядывал подозрительно: — нашел и молчит, приберегает до случая!»
В половине одиннадцатого объявил супруге:
— Начальство прибыло. Требует!
Наспех собрался и отправился на автостанцию, последним вскочил на подножку рейсового автобуса, придержав дверцу плечом. Кондукторша долго не могла успокоиться:
— Пожилой гражданин, а козлом прыгаете!
Уже сидя в автобусе, Серафим Серафимович понял всю странность и несолидность своего поведения, однако тут же уверил себя, что обязан быть в Междуреченске, должен позаботиться о приеме и устройстве прибывающих из центра товарищей. Поездка чисто деловая и притом в погожий денек — с пользой и приятностью. Одно лишь ничтожное обстоятельство мешало этой приятности и портило погожий день — Серафим Серафимович чувствовал себя неуютно в общей толчее, притиснутым к борту автобуса. Он слышал, как пассажиры перебрасывались словечками:
— Шевров! В автобусе! Неужели не имеет персональной?
— Персональную сняли. А личную не заимел.
Дорожная сутолока и встряска вернули Серафима Серафимовича к сегодняшнему дню, ночные тени отступили. С каждым километром пути Серафим Серафимович успокаивался все более и в Междуреченск прибыл солидный, знающий себе цену человек.
Прибыл не защищаться, а вершить дела.
Богдан Протасович смотрел в окно; никаких решений на предстоящий воскресный день еще не было. У гаража Прудников мыл и драил машину; черный лакированный «ЗИЛ» сверкал в утренних лучах. Виктор щеголял в одной рубашке, заправленной в замасленные брюки, заползал под машину, торчали одни сапоги. Чем чище становился «ЗИЛ», тем чернее делался Прудников. Не замечая своей черноты, Виктор выбирался на солнышко, любовался машиной.