Когда-то наши отцы на прокламациях писали: «Прочти и передай другому!» Вот и она так: «Возьми и передай другому огонь бытия!»
Вчера Янка получила письмо, надушенное крепкими духами, — пряный аромат пробивается сквозь конверт.
Севрюгина узнала почерк и, не раскрывая конверта, угадывала содержание письма.
— От Арника? — полюбопытствовала Чаплыгина.
— Ей всюду мерещится Арник!
Янка смотрела не на Чаплыгину, а на Василя:
— На твоем месте, Василек, я бы ревновала.
Севрюгина, шурша сейлоновой юбкой, удалилась. А подружки весь день ломали голову: от кого надушенное письмо?
Вахтерша филиала, тетя Глаша, не желая отрываться от коллектива, выехала на воскресный отдых и заняла пост в вестибюле, у гардеробной. Работа была легкая, многие приехали без пальто и головных уборов, вешалки пустовали. Тетя Глаша вязала на спицах полушалок, поглядывая то на легкомысленных молодых людей, то на одинокую пухлую тучу, нависшую над рекой.
Гостеприимный марш завершался обширной площадкой, на которой одновременно могли разместиться три поколения ученых. Площадка упиралась в квадратный витраж с чудесным видом на реку и склоны холмов. По обеим сторонам витража сверкали зеркала, называемые сотрудниками контрольными — каждый мог проверять свое реалистическое отображение, — зеркала, приносившие радость молодым и сосредоточенную раздумчивость возмужавшим.
Молодежь собиралась в вестибюле.
Как всегда, сперва возникла песенка, тихая, мурлыкающая, без слов. Потом на верхней площадке перед зеркалами явилась Янка.
— Мальчики, потрясающая новость! Степан рассказал мне историю…
— Замолчи, я тебе как другу доверил.
— Подумаешь, секрет полишинеля. Здесь все свои. Ребята, совершенно потрясающая новость. Наш младший научный сотрудник, наш простой, обыкновенный сермяжный Василь Корж вчера утром в Главной лаборатории, в присутствии всех сотрудников разъяснил автору актина значение актина. Сенсация, мальчики.
— Замолчи, тигра!
— Сама своими ушами слышала.
— Гадючка! Кобра!
— Товарищи, предлагаю испытание древних: насыпать ей снега за пазуху!
— Ну, конечно, вы хорошие, передовые, чудесные. Вы красивые слова говорите, а я… я пустая, непутевая. Ну и пусть! А вы? Что у вас есть, кроме красивых слов?
— Полюбуйтесь, еще обвиняет!
— Не обвиняю, спрашиваю: разве красивыми словами поможешь? Пошумите, покричите и разойдетесь. Так и останетесь в сторонке красивенькими. А которые против Ваги — без шума и крика… — спохватилась, прикусила язычок, разглядывала свои туфельки.
— Внимание, товарищи! Севрюгина что-то знает…
— Ничего не знаю. Просто так, для примера.
— Тоже мне — существо! — недружелюбно глянула на Янку Чаплыгина.
— Существо самое обыкновенное, — бросил Степан, — безответственное. Можно сказать, эхо наших гулких коридоров.
— И ты, Степка! Зачем так зло? Ты же сердечный, отзывчивый парень!
Чаплыгина отвернулась и смотрела в окно: небо потемнело, разбухшая туча ползла над рекой.
— А все же, товарищи: кто есть Севрюгина? С нами или против нас?
— Ты не знаешь? — подскочила к ней Янка. — Не знаешь? Впервые заметила! Нет, ты все знаешь. Помнишь, тебя из глухой степи в наш город привезли, родичам на попечение? Помнишь, мои пирожки вместе кушали? Вкусные были? Ну, что ж — пирожки съели, школьные денечки пролетели. А теперь что? Отстающая, рыжая, кобра… Что еще? Декламирую чужие стихи, до упаду отплясываю липси…
— Насчет липси вполне согласен, — буркнул Степан.
А Янка уже не слушала, вертелась на шпильках перед зеркалом; сняла пыльник, привычным движением — рисуясь — бросила на руку Тишайшему.
— Хорошо чувствовать себя свободной, по-домашнему!
Она смотрела на себя в зеркало, расправляя новое праздничное платье.
— Ты называешь это — по-домашнему? — подошел к Янке Степан. — Такой дорогой наряд?
— Я люблю быть всегда нарядной. Даже дома. Даже на работе.
— Ты именинница? Собираешься на бал? Во дворец бракосочетаний?
Друзья разглядывали Севрюгину.
— Открой нам тайну. Янка, для кого такой сказочный наряд?
— Привыкаю к новому платью, вот и все. Оно было на мне еще вчера, под халатом. Только вы не заметили. К новому всегда нужно привыкнуть. Новое нужно уметь носить. Легко и непринужденно. Как будто родился в нем. Иначе получится смешно, точно на манекене.