— Да, аккуратненько, — согласился Шевров.
— Когда Олег Викентьевич прилетает?
— Неизвестно. Ждем к обеду.
Серафим Серафимович встал из-за стола:
— У вас есть вопросы?
— Нет, я так, без вопросов. Заглянула. Вспомнила, как вместе отдыхали.
Шевров как-то неопределенно, широко, точно крылом, взмахнул рукой, но тотчас спрятал руку за спину:
— Да, отдыхали… — задвигал по столу блокнотом, карандашиком, щелкнул пальцем по краю пресс-папье, и пресс-папье заколыхалось лодочкой.
Янка подошла к столу и тоже заиграла карандашиком; разглядывала телефонограмму — ее, как котенка, привлекали всякие шелестящие вещи.
Шевров отодвинул телефонограмму. Это было неосторожное движение. Янка тотчас поближе придвинулась к листку и успела разобрать несколько строчек прежде чем Шевров прикрыл листок пресс-папье.
— Что-нибудь случилось? — спросила Янка.
— Нет, ничего. Обычный речной режим.
— Но зачем бьют телефонограммы?
— Обычная служба.
В зале показалась вахтерша:
— Товарищ Чаплыгину к телефону. Штаб вызывает.
Татьяна Чаплыгина, уронив на пол платочек, поднялась так порывисто, словно ждала этого вызова.
— Таня, платочек! — подхватил платок Степан.
— Хорошо, хорошо, товарищи, — не замечая ничего, направилась к выходу Чаплыгина, — меня вызывают…
Шевров остановил Вагу в коридоре:
— Только что звонили из района. Осведомлялись насчет обстановки. Я ответил, что все нормально. По-моему, все преувеличено.
— Я не знаю, о чем вы говорите, Серафим Серафимович.
— Не знаете? А все уже говорят…
— О чем говорят, Серафим Серафимович?
— В соседнем районе угрожающее положение. Затор льдов. За пятьдесят лет не упомнят.
Шевров не отпускал Богдана Протасовича, хотя из зала доносился уже нетерпеливый говорок, приглушенный шум.
— Вы сомневаетесь в прочности плотины?
— Не сомневаюсь, а интересуюсь. Согласитесь, что это естественно при создавшихся обстоятельствах.
— Плотину строил инженер Петров. Слышали об инженере Петрове?
— Слышал, что он ваш друг.
— Да, сдружились в госпитале.
— Согласитесь, довольно странно измерять запас прочности дружескими отношениями. Напор льдов небывалый.
— Поселок вне опасности.
— Но мы не в поселке!
— Если находите нужным, верните людей в город.
— Я звонил, мост починяют. Да и нечего преждевременно… Это я с вами конфиденциально.
Янка опередила Вагу и первой вошла в зал. Села рядом со Степаном.
— Наш Прометеич сегодня не в своей тарелке, заметил?
— Ты все замечаешь.
— Мимоходом. Послушай, что хотела спросить: самолет выпустят в такую погоду?
— Я бы не выпустил. Особенно если с тобой. Ты грешница. Самолет погубишь!
Когда Чаплыгина вернулась, Богдан Протасович был уже за столом президиума. Избрали двух стариков и двух молодых, поровну от отцов и детей. Татьяна подошла к столу и попросила минуту для объявления:
— Товарищи! Штаб срочно вызывает следующих дружинников: Антоненкова, Агапова, Васютину Лиду, Акшаулова, Иванченко, Турсунбаева. Товарищу Федотову Степану и его группе дежурить на плотине.
Серафим Серафимович счел своим долгом присутствовать на встрече с молодыми. Чрезмерное подчеркивание нерешенных задач — Вага даже о своем актине говорил так: «попытка воздействовать…», «требуется дальнейшее…» — насторожило Серафима Серафимовича. Молодежь, разумеется, нужно нацеливать, однако она должна крепко осознать достигнутое, твердо верить в заложенный фундамент. Фундамент есть фундамент. Между тем у Ваги только и слышно: предполагаем, хотелось бы верить, перед нами открывается…
Как бы все эти «открываются» не закрыли перспективы.
Ряд антибиотиков рассматривает с критических позиций. Как все это уложится в голове молодого человека?
Особо не понравилось: вопросы с места сыплются со всех сторон, Вага едва успевает отвечать и не призывает к порядку. Базар!
Записка была только одна. Богдан Протасович вслух ее не прочел.
Но Шевров случайно (потом уже, после встречи) подобрал:
«Товарищ профессор!
Будьте любезны ответить, верно ли, что одно время Вы были проректором? И почему о Вас говорят: пролектор, а не проректор?..»
Жан Тишайший сидел в первом ряду, благоговейно поглядывая на Богдана Протасовича. Его поджарый приятель расположился рядышком, небрежно отбросив на плечо Тишайшего узкую, с беспокойными пальцами руку.
Ветер утих внезапно. Ветки кедров устремились к солнцу, смолистая кора ярко запылала в лучах. Осевший на иглистых лапах снег таял и стекал каплями — роща наполнилась сыростью.