— Спасибо, профессор. Весьма полезно. Правда, несколько в духе минувшего столетия. Немного напоминает Гёте: «Теория, друг мой, сера, но зелено вечное дерево жизни». Однако вы не слушаете меня, профессор, вы смотрите на веточку кедра!
— Напротив, прекрасно расслышал имя поэта. И невольно подумал: уходит Фауст, является каретник с гомункулюсом в реторте.
Чаплыгину охватило странное ребяческое чувство: вот сейчас подойти к Богдану Протасовичу, ближе всех, чтобы совсем рядом. Вспомнились слова Кирилловой: «Он должен знать, что верят в него».
Таня ждала, когда Богдан Протасович останется один, но Вага, окруженный молодежью, двинулся к реке, и только Любский отстал, направился к Чаплыгиной. Она хотела уйти — встревоженность, растерянность Любского раздражали ее. Вечно получалось так: когда Тане требовалось дружеское внимание, поддержка, — рядом оказывался человек, который сам нуждался в помощи. И приходилось ободрять, обнадеживать, советовать.
Таня свернула в боковую аллею, но Любский последовал за ней, она ускорила шаг, Любский догнал ее:
— Танюша!
— Чем расстроен, Виталик?
Любский подошел, мурлыча старинный романс, ставший модным; переключился было на другую песенку — у него всегда так, одно за другим, магнитофонной лентой, — но песенка оборвалась, и вдруг, не переводя дыхания:
— Скажи, Танюша, зачем Брамов приезжает?
— Не знаю, Виталик. Брамов для меня личность потусторонняя. Выше моего понимания.
— А Богдан Протасович? Тоже выше понимания?
Таня рывком поправила лохматую шапку — капроновая папаха сдвинулась на глаза, на стекла очков.
— Ты с песенками ко мне, Виталик? Или, может, дело есть?
— Я и говорю дело: как жить будем, когда Вага уйдет?
— Уйдет?
— Да. Создадут невыносимые условия…
— Кто? Зачем?
— А зачем приезжает Брамов? Кто такой Брамов? Для тебя он потусторонний, а для нас тутошний. Кое-что про него слыхали: работал вместе с Шевровым, доброй славы не нажил. Почему Шевров зашевелился, засуетился? Гальванизированный! Любезничает с Тишайшим и его приятелем — потребовалось общественное мнение молодежи? Обхаживает Кириллову…
— Здо́рово, Виталик! На смену романсам — полундра?
— Ты романсами не попрекай. Романсы красивые. А в жизни, пока что, далеко еще до романсов, — Виталик неспокойно задергал плечом. — Можешь, конечно, язвить. Привычный. Понимаю, как относишься: случайный парень в науке. Мальчик с гитарой. Младший посредник между Вагой и крысами. Но я чуткий посредник, чувствительный. И пусть вы сугубо научные, зато я вижу дальше микроскопического поля.
— Эти мне чувствительные, — усмехнулась Чаплыгина. — Вспомнилось, как ты приглашал Кириллову к танцам. На ступеньках институтской лестницы. Может, тоже обхаживал?
— Где нам! Шевров, вот кто мастер ступенечек. Насквозь вижу. Вага уйдет, а разработки Ваги останутся.
— Непонятные настроения, — раздраженно перебила Чаплыгина.
— Непонятные? Подлость не переношу. Физически. Или, может, Янка правду сказала — давай в сторонку — красивенькими?
— Янка-Янка, Шевров, Брамов… Что вы терзаете меня! — крикнула Чаплыгина.
— Танюша!.. — испугался Любский. — Обидел тебя? Прости, честное слово, не хотел.
— Что предлагаешь? Ну, говори! Письмо в стенгазету? Комсомольское собрание? Вечер догадок и подозрений?
— Не знаю, Таня, не знаю. Просто сказал тебе, как надежному товарищу. Конечно, потребуются доказательства…
— Доказательства? Да, конечно. Факты и доказательства. А у тебя что? Жалобы, девушки!
Угловато размахивая руками, Чаплыгина побежала к реке, потом вернулась:
— У нас очень любят приводить примеры с добрым садовником. Так вот пример: если дерево, посаженное добрым садовником, принялось и расцветает — это доказательство? Это победа? Ну, отвечай, мальчик с гитарой!
Янка Севрюгина металась между берегом и лагерем, то и дело приносила новости: «В соседнем районе затопило, в ближайшем размыло, мост снесло, мы отрезаны».
Молодые собрались на крылечке покурить, Степан не успел спичку зажечь — Янка.
— Звонила на аэродром. Через час обещают самолет. И дальше все по расписанию.
— Тебя Татьяна разыскивала, — переломил спичку Степан, — собирайся на дежурство по случаю чрезвычайного положения.
— Я не дружинница.
— Все равно собирайся. Там видно будет.