— Мальчики, не могу. Вы знаете, я перерабатывала в лаборатории, у нас новая аппаратура, совершенно не изученная. А в результате — головокружения, боли в затылке. — Янка широко раскрыла глаза, — конъюнктивит. Понимаете, что это значит?
— Ясно. Предлучевая.
— Да. Я все время перерабатывала. Старшая лаборантка застряла в городе. Загрузили меня до отказа. А теперь что делать, мальчики?
— Между прочим, здорово у нас получается, — заметил Степан, — в школе были стариками. В науке стали мальчиками и девочками.
— Степа, ты не ответил мне!
— Чаплыгина на горизонте. К ней обращайся. Она сегодня генерал.
— Таня, говорят, ты включила меня в списки дежурных?
— Нет. Зачем? Тебя разыгрывают.
— Предупреждаю: за мной приедут, я улетаю.
— «Предупреждаю» — «улетаю» — почти стихи.
— Что ж, улетай, — вертел папироску Степан, — видать, дорожки расходятся. Прискорбно. Но что поделаешь?
— Расходятся! Строго судишь. А где раньше были? Где были, когда я перерабатывала? Все добрые, все хорошие, а я наглоталась рентгенов — никому дела нет! Янка веселится, смеется, кружится — и ладно?
— Только не плачь, пожалуйста. Лети. Гуляй. Не жалко.
— Почему так говоришь? Зло, презрительно. Презираешь, да?
— Что произошло, ребята? — спросила Таня.
— Что произошло? — Степан сломал и выбросил папиросу. — А вот смотри. Нет, не на Янку — на плотину смотри. Видишь: железобетон, скала, оплот района и гидростанции. Разглядела? Так вот, слушай эпическую историю: один железный старик соорудил плотину, чтобы мы за ней — за каменной горой — жили, поживали, добра наживали. Другой железный старик приглушил вирусы для ради нашего здравия и спокойного благоденствия. А мы, Таня, вроде чижиков на проводах. Помнишь, стихи читали про чижиков? Давние стихи, довоенных годов. Примостились чижики на проводах, приспособили провода для насеста. Хорошо. Приятно. Ветерком продувает. А по тем проводам Ленин говорил!
— Ну, что же ты замолчал? Продолжай, — требовала Янка.
— Так вот, не хочу быть чижиком. Не хочу жить за счет железных стариков!
— Все вы тут железобетонные, четырехугольные, — крикнула Янка, — одна я, несчастная, обыкновенная!
— Скапустилась наша богиня солнца, — развела руками Татьяна.
— Не осуждай ее, — отозвался Степан, — иногда мне кажется, что в каждом из нас живет этакая маленькая, себялюбивая Янка, которой хочется всего сладенького и ничего горького. Все легонькое и ничего трудного. Легкое для себя, а трудненькое другим. Только мы понимаем, что это подло. Знаем, что такое хорошо, что такое плохо. А Янка ничего знать не хочет. Верно я сказал, Янка?
— Все вы четырехугольные, жестокие. И ты, Чаплыгина, жестокая. Алгебраический знак.
— А без знака тоже не проживешь. Или проживешь скотиной.
— Тебе хорошо, ты железная!
— Железо нелегко достается, дорогая моя!
На крыльце митинговали хором, не слушая друг друга:
— Ребята, теперь у нас пропасть времени. Что будем делать?
— Не сомневайся, Степа, штаб работенку предложит.
— Товарищи, пока не призвал штаб, предлагаю танцы. Раскопал тут радиолу и магнитофон — шикарная жизнь!
— Только уговор, ребята: никаких излишеств.
— Будь спокоен, Степа, все организуем нормально. Предлагаю сознательные старинные танцы.
— Здорово! Дежурство под радиолу.
— А что? В чем дело, коллеги? Пока не просигналили призыв, мы люди вольные, штатские. Голосую за радиолу. Кто против? Воздержался? Танцуют все!
Вверху, над ветвями березы зашипел репродуктор. Молодой, чуть сипловатый, на ходу перестраивающийся на солидный лад голос потребовал:
— Внимание, внимание! Говорит штаб дружины. Говорит штаб дружины. Вызываем тройку товарища Акшаулова. Внимание. Повторяю…
— Вот тебе и особое!
Зашумели, закружили встревоженным роем.
И тотчас притихли — особое распоряжение вступало в силу. Коротко, по-деловому, обсуждали положение.
И только тройка Акшаулова отделилась от замкнувшегося круга и зашагала молча, в боевом порядке.
Дымок папиросы таял над головой вожака.
— Товарищ Федотов Степан! — снова заговорил репродуктор. — Вас вызывает штаб дружины. Вас вызывает штаб…
Над вершиной березы шелестел репродуктор — миллионы электронных муравьев накапливали грозу. Береза была очень красивой, но кора оказалась изрезанной — пили сок и оставили надпись: «Здесь были…»
И здесь уже были!
Янке стало жаль ее, прижалась к стволу, ласкала щекой.
Репродуктор откашлялся и строго повторил: