— Брось, Андрей. Не устраивай истерики. Мне нужно хорошенько подумать.
— Ну что ж, думай, Янка. Только скорей. Пока я здесь. Уйду, тогда конец. И письма твои порву.
— Послушай, Арник… — проговорила Севрюгина и умолкла.
На стене блеснул и погас свет. Вспыхнул вновь, прыгнул ослепительными кругами к потолку, исчез и уже где-то за окном пронесся по вершинам деревьев, по стенам соседних строений — свет автомобильных фар ощупывал дорогу.
Рокот легковых машин приближался.
Янка кинулась к окну — машины, слепя фарами, мчались к главному корпусу.
— Приехали!
Уловила взгляд Арника, смутилась.
— Понимаешь, Арник, это товарищи из центра. Комиссия. Тебе придется уйти. Здесь Шевров. Он помнит тебя. Я не хочу, чтобы вы встретились.
Янка засуетилась.
— Скорее, Арник. Я провожу тебя. Тут близко — по другую сторону трассы. Первый дом, спросишь кастеляншу. Скорее, Арник. Машины уже у крыльца.
Выглянула в коридор — вахтерша за столиком дремала в боевой готовности.
Миновали лестничную площадку, потянулся широкий коридор, прозванный лаборантами Невским проспектом.
Где-то внизу голоса, шаги на лестнице…
— Скорее!
У дверей ближайшей комнаты Янка остановилась — кто-то поднимался по лестнице, голоса доносились уже явственно.
Янка приоткрыла дверь — никого. Втолкнула Арника в комнату:
— Подождем пока пройдут.
Он молча повиновался, неловко, неуклюже…
Нехорошо было смотреть ей в глаза. Отвернулся, боясь увидеть не ту, что берег в памяти все годы.
Шаги затихли. Севрюгина приоткрыла дверь и тотчас захлопнула, накинула защелку — в конце коридора появился Шевров. Ступал четко, словно печать прикладывал — дескать, я иду! — подошел к двери, потянул ручку.
— Есть кто?
Бросил в глубину коридора:
— Только что хлопнула дверь. Я слышал. А комната, между прочим, числится свободной.
Яркий опаловый фонарь заглядывал с улицы в окно; свет падал прямо на Янку — неприятное ощущение, точно весь на виду.
Шевров переговаривался с кем-то:
— Я сам лично открывал дверь. Оставил ключ на столе.
Рука Арника лежала на плече Янки; постепенно сползала с плеча.
Янка удержала ее — безотчетное судорожное движение.
Вдруг отчетливо, чужими глазами увидела себя рядом с Арником, сейчас, здесь, притаившейся за дверью, представила всю нелепость происшедшего. Она еще крепче — виском к виску — прижалась к Арнику, как будто опасаясь, что он оттолкнет ее.
Не смела глянуть на Арника, потупилась и краешком глаза: кольцо на его руке. Простенькое, с простенькими камешками…
Внезапно припала к руке Арника и поцеловала кольцо.
— Не смей! — отдернул он руку.
— Т-с-с-с…
«…Хоть бы ушли, хоть бы скорее ушли…» — молила Янка.
И прислушивалась — нет ли за дверью Брамова.
Словно отвечая ей, кто-то произнес:
— Брамов наотрез отказался лететь в Междуреченск. Осторожен. Предпочел приземлиться в городском отеле.
— Мелкая деталь, конечно, — отозвался другой, — но совсем иначе представляется человек.
— А мне Брамов всегда представлялся именно таким.
— Ну что ж — комиссия обойдется без Брамова…
Ушли. Шаги затихли. Можно открыть дверь. Но Янке трудно шевельнуться…
Арник повернул защелку, распахнул дверь, вывел Янку в коридор под руку, как полагается у людей — не таясь.
— Сюда, по черной лестнице, — пробормотала Янка.
— Знаю, — и свернул на парадную, на просторный марш, устланный коврами.
— Спросишь кастеляншу. Скажешь…
— Знаю: двоюродный брат.
— Счастливо, Арник!
Что он ответит? Всегдашнее свое «пока»? Или — прощай?
Он ничего не ответил, сбежал по лестнице и бросил вахтерше:
— Пока, мамаша! Двоюродный брат!
Богдан Протасович в постель не лег, прикорнул на диване, откинулся на спинку, как в поезде, и чудилось — дорога еще не окончена.
За окном ершистые лапы кедра подпирали темнеющее, тяжелое небо.
Рокот моторов. Приглушенный говорок:
— Слышишь, Степа, лед скрежещет…
— Это не лед, это бульдозер бережок расчищает.
— А буря утихла, правда?
— Ясно — тихая тишина.
— А все-таки страшно.
— Подумаешь, ЧП районного масштаба.
— Но мост снесло!
— Мост! Какой-то районный мосток.
— У тебя, Степка, все так: мосток, буранчик, океанчик. Наверно, говоришь — не «пояс радиации», а «поясочек».
— Ну, хорошо, буду говорить по-вашему: буранище, катастрофища, полундрища!
— Но телефонограмма?