— Содействие? Какое содействие? Что вам нужно?
— Мы отдыхали вместе, Серафим Серафимович. На одном пляже. Вы были так внимательны. Мы все вместе…
— Что вам нужно, спрашиваю? — шумно отодвинул кресло Шевров. — Ворвались сюда! В спальном виде! Халат застегните!
— Мы все вместе проводили время. Я, вы и Олег…
— Какой Олег! — вскочил Шевров. — Я не имею никакого отношения к вашим Олегам.
— Олег Брамов. Товарищ Брамов, — придвинулась ближе Севрюгина, — я пришла узнать о товарище Брамове.
— Короче! — процедил сквозь зубы Шевров.
— Короче? Хорошо Где Брамов?
— Товарищ Брамов задержался.
Шевров смотрел поверх головы Севрюгиной на хрустальную люстру.
— Задержался?
— Да. Не прибыл, не прилетел.
— Но его товарищи прилетели!
— Товарищи прилетели, а товарищ Брамов не прилетел. Потом прилетит.
— Вы лжете! Я все слышала! — Янка вплотную придвинулась к Шеврову. — Вы лжете. Брамов трус. Подлый трус.
— Тише! Не смейте кричать в служебном помещении. Явилась сюда в халате и еще кричит.
— Да, подлый трус. Обещал приехать за мной. Обещал сказочную поездку на оленях. Он обманул меня!
— Ее обманул, — вскинул к люстре руки Шевров, — ее! Он меня обманул. Меня! Поставил в дурацкое положение перед Вагой, перед всем коллективом.
Шевров рванулся с места, взмахнул руками:
— Что он говорил мне, что пел: «Не торопись уходить. Еще неизвестно, кому придется уходить…» — Шевров остановился перед Севрюгиной: — «Вага-перевага! Перевага над Вагой, Вага над перевагой!»
Янка испуганно смотрела на Серафима Серафимовича.
— Что с вами? Что вы бормочете? Вам нездоровится?
— Нездоровится? Нет, что вы, я бодр. Я весел. Ликую. Прыгаю от радости.
Он забегал по кабинету, подскочил к Севрюгиной:
— Девушка в халате! Здесь, в служебном кабинете! Сейчас откроется дверь, войдут товарищи… — вскинул руки, словно собираясь уцепиться за люстру, — что вам нужно от меня? Что вам всем надо от Шеврова!
И снова забегал, руки болтались по сторонам, отыскивая опору, бросился к двери, вернулся:
— Послушайте, давайте говорить спокойно. По-деловому. Поймите, я не отвечаю за Брамова. Это ваш Брамов. Ваш личный знакомый, ваш личный друг. Ну, и разбирайтесь сами с вашим Брамовым.
— Но вы — вы представили мне Олега. Отрекомендовали: обещающий, преуспевающий. Что вы еще говорили? Что обещали? Ах, да — работу в санатории у самого синего моря.
— Обещал? — Шевров выпятил грудь. — Да, обещал, помогал, поддерживал. Чего еще добиваетесь?!
— Ничего не добиваюсь. Ничего от вас не надо. Просто напоследок взглянуть пришла.
— А! Уходишь от нас? — Серафим Серафимович взвился на цыпочках. — Ну что ж, счастливо. Прощай. Целую ручки!
— Нет, что вы, я не собираюсь уходить. У нас слишком много работы.
— Не собираешься? А что же ты собираешься?
— Вас пришла провожать.
— Меня? Куда? Зачем? Когда?
— Не знаю. Точно еще неизвестно. Но знаю главное: покидаете нас, Серафим Серафимович. Навсегда. Навеки!
— Покидаю? — побагровел Серафим Серафимович. — Ишь, как заговорила девочка! А если я скажу — довольно; если я скажу: вон! — Шевров распахнул дверь. — Сейчас же вон, издерганная, больная девчонка!
Настойчивый звонок телефона перебил Серафима Серафимовича.
— Слушаю! — подхватил трубку Шевров.
Говорил в трубку, а смотрел на Севрюгину:
— Слушаю вас, товарищ Лебедев. Что? Да, слышу, слышу. Прекрасно вас слышу, товарищ Лебедев. Спешу, спешу. Извините. Немедленно спешу!
Проводив врача до самой машины, Вага вернулся в Главный корпус. На «Невском» кто-то из лаборантов шепнул другому:
— Старик! Смотри, старик движется!
Да, он двигался. Вернулись сила, воля жить, работать.
Почему-то вспомнился разговор с Шевровым о долге, порядке, службе, о коммунистах в науке. Представилась спина Шеврова, чуть согнутая — не сутулая от природы, а склоненная в услужливости. И лицо — гладкое, без задоринки, как проверенная анкета. Богдан Протасович мысленно в сотый раз пытался прочитать ее, эту анкету, непонятную, нерасшифрованную: была ведь у человека молодость, юность, молодая краса души! Были студенческие годы. Спорт? Да, наверно, не отставал от других, бегал по дорожкам, бросал копье, прыгал через барьеры. Приносил команде золотые очки. Томился в коридорах вместе со всеми в дни сессий и экзаменов. И, разумеется, — самостоятельные работы. Он достаточно разумен и организован для самостоятельного труда.