— Надежда Сергеевна!
— Да-да, которой на все наплевать, пароме полированного гарнитура и легкового выезда. Вы эгоистичны и себялюбивы. Да-да, особого рода себялюбие.
— Надежда Сергеевна, позвольте…
— Не позволю. Вы не имеете права так жить. Вокруг вас люди. Люди, а не вакуум.
— Вы для того и поспешили сюда, чтобы спасти меня от вакуума?
— Да, для того. Для того, чтобы сказать вам в лицо. Я не умею высказываться за глаза.
«Невозмутим. Уверен, — думала Кириллова, — гордится своими мужицкими корнями. Задубел». И продолжала вслух.
— Вы одеревенели, ожесточились.
Пыталась сгладить вспышку:
— Почему мы, женщины, несмотря на всю жестокость черной лабораторной работы, несмотря на всю черную лабораторную кухню, сохраняем в себе тепло для семьи, ласку для детей, находим время и внимание для вас.
Надежда Сергеевна говорила уже как всегда сдержанно, чуть с обидой:
— Что я хочу сказать, Богдан Протасович? Наверно, в нашей работе, кроме всех прочих условий — навыка, прозренья, гипотез, — необходимо еще одно: чтобы эксперимент не убивал прекрасное, ради которого построен эксперимент!
Кириллова ждала ответа. Напрасно. Он снова ушел в себя.
Прудников посмотрел на спидометр, нашел, что стрелка отмерила недопустимую скорость, и сбавил ход.
Кириллова ждала.
Молчит. Уставился в спину Прудникова.
Она старалась угадать, прочесть хоть словечко, ухватить краешек его мыслей — и не могла.
И снова обида — внезапная, непреодолимая, как судорога, — подавила все доброе, сердечное, присущее ей. И теперь уж ничего, кроме раздражения, ничего, кроме желания допечь, пронять, разбить невозмутимое, снисходительное, олимпийское спокойствие.
— Забыла сказать вам, эта девица, которой вы оказали столько внимания…
— Севрюгина?
— Да, Севрюгина. Не правда ли, потрясающая фамилия?
— Чудовищная. Но зато имя…
— Так вот, к этой девице приехал парень.
— Да — Арник. Тоже зверски красивое имя. Но это пройдет, и он станет Андрюшкой.
— Но я еще не все сказала. Этого Андрюшку схватили.
— Как — схватили?
— А так. Задержали. У дверей кабинета. Дверь была открыта. Сейф вскрыт.
— Надежда Сергеевна, вы только что любезно спасли меня от инфаркта и вакуума!
— Что поделаешь, жизнь есть жизнь. Парня действительно схватили.
Прудников, не оглядываясь, подался вперед и погнал машину.
— Говорите, схватили? — переспросил Вага.
— Да, задержали. Шевров узнал парня. Оказывается, он имел уже судимость. Шевров обвиняет вас…
— Меня?
— Вас. Обвиняет в потворстве элементам.
Прудников увеличил скорость.
— А я обвиняю вас, — присматривалась к дороге Кириллова. — Обвиняю в одной странности, — она откинулась на спинку сиденья, — чтобы снискать ваше внимание, нужно быть блудным сыном или блудной дочерью.
Она все еще присматривалась к дороге:
— Своего рода профессиональная болезнь. Чисто профессиональная привычка фиксироваться на патологических явлениях.
— Клиники существуют для хворых и слабых, — буркнул Вага, — здоровым нужен хоккей, бокс, слалом и красивые групповые фотографии, отображающие их улыбки. Но суть не в этом. Суть в том, что парню могут испортить жизнь. Хотя, прошу заметить, это совершенно здоровый и даже румяный парень!
— Здоровый румянец не помешал ему вскрыть сейф!
Прудников позволил себе вмешаться в разговор:
— Извиняюсь, Надежда Сергеевна, мне совершенно точно известно: сейф уже целую неделю открыт. Не запирается. Замок испорчен. И ничего в нем не содержится, кроме пузырька с конторским клеем.
— Вам, Прудников, всегда все известно!
— Ничего удивительного. Шоферу грузовика уже наряд выписан на доставку сейфа в мастерские. Не знаю, где пузырек с клеем будут хранить во время ремонта.
— Теперь вы убедились, Надежда Сергеевна, что мы с Прудниковым заботимся не только о патологических явлениях. Мы с Прудниковым согласны протянуть руку здоровому, румяному парню.
— Несказанно, счастлива, — сбросила с плеч косынку Надежда Сергеевна, — готова присоединиться. Если все это так.
— Совершенно точно, — заверил Прудников, — паренек к своей девчонке спешил. Свидетели имеются.
Кириллова старательно расправляла косынку.
— Надеюсь, Богдан Протасович, молодые пригласят нас на свадьбу?
Она все время говорила так, словно должна была сообщить что-то очень важное, неотложное, но расходившиеся нервы, уязвленное самолюбие заслоняли это главное. Однако мало-помалу нервы улеглись.