— Богдан Протасович, вас разыскивает Шевров.
— Шевров? Меня?
— Да. Прибыла телефонограмма из центра. За рубежом вспышка.
Вага ответил не сразу. Надежде Сергеевне почудилось, что прошло очень много времени, пока он внятно произнес:
— Но почему обращаются ко мне? Ряд случаев…
— Я имею в виду новейшую модификацию актина, Богдан Протасович. Эффективность препарата…
— Не проведены еще испытания на человеке, а вы говорите об эффективности!
— Испытания на человеке начаты, Богдан Протасович. Татьяна Чаплыгина намерена говорить с вами по этому поводу. Выслушаем сообщение коллеги Чаплыгиной!
Вага велел остановить машину:
— Здесь уж недалеко, отпустим Прудникова, Надежда Сергеевна?
Прудников пожелал им доброй ночи, вскинул руку — традиционный жест шофера, выполнившего свой долг.
Когда они скрылись в темноте, Виктор достал папиросу и облокотился на капот «ЗИЛа» — имел право шофер выкурить ночную, прежде чем отвести машину в гараж?
Снова дорога среди холмов. Теперь она кажется труднее — наверно, потому, что Богдану Протасовичу приходилось решать свою, а не чужую судьбу, свои немолодые годы.
Кириллова все еще говорила о суровости лабораторного труда, о том, что, углубляясь в глину исследования — она так и сказала: глина исследования, — должно сохранять образ прекрасного, возникающего из этой глины.
Вага слушал рассеянно.
Думал о Надежде Сергеевне так, словно она была далеко, а не шла рядом.
Хорошая, разумная женщина, и его чувство к ней, наверно, более сложное и глубокое, чем обычное дружеское внимание. Но как бы ни крепло это чувство, как бы ни сложились их взаимоотношения, ничто не вернет утраченного.
— Вы не слушаете меня, Богдан Протасович!
— Простите великодушно, мысленно готовился к предстоящему докладу вашему.
Вага пытался сгладить неловкость непринужденным, дружеским тоном, но вспомнился почему-то рассказ врача о человеке, подававшем надежды, о Серафиме Серафимовиче, Симочке, и жизнь этого Симочки теперь не казалась такой отчужденной, отгороженной, соприкасалась как-то с его жизнью. Изменить своей молодости, творческой мысли. Страшная все-таки штука — чечевичная похлебка!
В тишине только их шаги. Тени при дороге сдвинулись плотными, осязаемыми ступенями, а вершины деревьев проявились изломанно в предутреннем небе. На шоссе, у самых ворот лагеря, трое — две девушки и парень.
Богдану Протасовичу послышался голос Татьяны Чаплыгиной:
— Янка, рыжая, родненькая, будь человеком, прочитай на вечере мои новые стихи!
Светлеющее небо. Едва различимо теплится застывшее облако. Праздничные огни в детском доме давно погасли, лишь одно озаренное окно настороженно смотрит в глубину весенней ночи. Дети спят.
Кириллова перехватила взгляд Богдана Протасовича — неугомонный, беспокойный человек.
Надежда Сергеевна молча взяла его под руку — так верней было идти по крутой, неосвещенной дороге.
ЛЕШКА ЖИЛОВ
Повесть
Леониду казалось, что весь город толкует о деле Егория Григорьевича Жилова, о преступлении на предприятии промкомбината.
— Неохота и в школу идти… — признался Лешка.
Но в классе никто словом не обмолвился о нашумевшем процессе. Ребята с головой ушли в учебу, все были охвачены экзаменационной лихорадкой, — той самой лихорадкой, которой, как известно, в школе не должно быть.
Лешку встретили, как всегда, по-приятельски, — судебное разбирательство, чужая фамилия Жилов — не увязывалась с именем нашего Лешки, нашего Жилова, товарища и одноклассника. И только Ляля Ступало внимательней обычного взглянула на Леонида.
«Ну и ладно, — подумал я, — так еще лучше — без всяких расспросов…»
Но Лешку в этот день все раздражало:
— Им безразлично, понял! — буркнул он, пряча книги в парту, — чужое никого не касается!
— Неправда, Лешка, — возмутился я, — наговариваешь на ребят.
— Неправда? Да ты хоть на Аркашку Пивоварова посмотри. Живет, словно перед зеркалом — сам на себя любуется. Комсомолец! Ему папаша «Яву» двухцилиндровую пообещал за успешные экзамены. Так он теперь ничего, кроме цилиндров, не видит и не слышит. Ты хоть сквозь землю на глазах у него провались — не заметит. Даже в милицию не сообщит.