Лешка первым в нашем классе заговорил о трудностях, ожидающих нас впереди, первым прямо спросил себя и нас: можем ли мы занять свое боевое место, наряду с Корчагиным и краснодонцами, способны ли ополчиться против зла, — ведь зло не всегда предстает в белогвардейском или фашистском мундире, может явиться и в приятном сером костюме Егория Жилова.
С этого дня Ляля незаметно, но решительно вошла в нашу жизнь, в нашу дружбу и даже отсутствуя оставалась с нами — обликом, чувствами, мыслями: «Ляля сказала… Ляля считает… Ляля не согласна…».
И еще — стихи. Да, стихи! Ляля любила стихи, и мы стали читать и чтить поэзию; в нашей жизни появилась поэзия. Подумать только — перед самыми выпускными экзаменами! Ляля помнила наизусть целые поэмы, вечно носилась с томиками любимых стихотворцев и читала с закрытыми глазами.
Впервые Ляля появилась в нашей школе минувшей осенью. Запомнились почему-то неяркие цветы — георгины — которые она принесла. Потом георгины дольше других цветов стояли на школьном окне не увядая. Держалась Ляля уверенно, свободно — так и веяло от нее степным привольем, свежестью полей. Загрубевшие руки казались по-мальчишески крепкими; смуглое лицо не отличалось тем нарочитым, самоотверженно добытым на знойном пляже загаром, которым щеголяют иные модницы. Похоже было, что она по-крестьянски прятала лицо под платочком:
— В поле иначе нельзя, — оправдывалась она, точно ее обвиняли в чем-то зазорном, — заработаешься, не заметишь, как сгоришь.
В ее учебниках между страницами то и дело попадались цветы: задорные сокирки, мечтательные волошки, ласковый, задумчивый барвинок.
— Ляля, имей в виду, — упрекал я, — ты варварски обращаешься с учебниками.
— Знаю. Безобразие. Но погляди, какие цветы чудесные! Вот ромашка. Такая родная, родная. Что-то знает и не говорит.
…Когда я думал о Ляле, мне всегда представлялся простор, свет, яркая радостная обстановка. Но вот, однажды, мне довелось побывать у нее дома. Ляля захворала, и Вера Павловна велела навестить ее и передать табель.
Сбежав по каменным ступеням, я очутился в тесном коридоре полуподвального помещения. Целый ряд квартир по обе стороны, шум общей кухни, смех и плач детей — сначала я растерялся. Потом знакомый девичий голос подсказал, в какую дверь постучаться.
В маленькой комнате было чисто, опрятно, но чувствовалось, что люди живут небогато. Отец Ляли часто хворал, зарабатывал мало, все хозяйство лежало на плечах Анастасии Дмитриевны и Ляли. Но я, собственно, не об этом хотел сказать, — не о подвале, не о тесной комнате. Вскоре Ступало получили новую квартиру и это, конечно, было великим праздником; Лешка сказал, что новоселье сверкает у Ляли в глазах. Но в характере Ляли ничего от этого не изменилось, просто библиотечка поэтов переместилась на этаж выше. Именно это хотелось отметить: Ляля, как все мы, очень любила хорошие вещи, хорошую обстановку. Заходила иногда в магазины, чтобы посмотреть на хорошее, дорогое. Но вещи никогда не были для нее главным.
На другой день после уроков Лешка подошел ко мне:
— Помнишь, ты сказал: «Мы не квартиранты в отцовском доме».
Я удивленно глянул на друга, не понимая, о чем он завел речь.
— Ну ясно, — фыркнул Жилов, — уже и позабыл!.. А я, чудак, до сих пор думаю, мучаюсь, — как всегда он помолчал немного; было похоже, что думать ему легче, чем говорить, — не квартиранты! Здорово сказано. Ну, хорошо, — посмотрел он мне в глаза, — а что прикажешь делать, если мы не квартиранты? Ну, что бы ты делал на моем месте? Ну, вот я сейчас вернусь домой, открою дверь, войду в квартиру, в которой, как ты правильно сказал, я не могу и не хочу быть просто квартирантом. А в ней, в этой нашей квартире, все осталось по-старому. Как будто и суда не было. Пустая жизнь, пустые люди, а главное — плохая жизнь и люди плохие. Очень плохие, Андрюшка… Ну, что бы ты стал делать?
— Не принял бы закона джунглей.
— Ну, хорошо. Я не принял закона. А дальше? На кулачках мне с ними драться, что ли! Или перед товарищем управдомом вопрос поставить?