— Ну и разворачивайте. А я на кухне не намерена. Я лучше тут у окна устроюсь.
Уроки приготовила, учебники давно сложила, а мальчишки все еще на шестеренки молятся. Один кричит — задача! Другой кричит — передача. Тот про шарикоподшипники, а тот про обороты. Ничего не разберешь. Я и не думала, что над велосипедами так колдуют. Два колеса, чего там голову ломать!
— Ой, Василек, в ушах у меня гудят ваши шестеренки!
— А ты привыкай; дома привыкнешь, в цеху легче жить будет.
— Только и думаю про ваш цех.
— А ты подумай. Подумаешь — человеком станешь. — И обращается к Валерке: — Видал нашу леди? Маркизы-графини! Шестеренки ей некрасиво. А что тебе красиво?
— Пригласи ее на велотрек, — советует Валерка, — пусть полюбуется машинами на виражах. Зачем ты ее шестеренками пугаешь?
— У шестеренок своя красота, — упрямится Василь. — Кто деталь не поймет, не полюбит, тому и машина — чужое дело. Так, лишь бы сесть да поехать.
И снова за свои чертежи.
— Если выиграть на одном микроне, только на одном микроне, и то дистанция! Да снизить лобовое, изменить посадку гонщика.
— Не забывай про утомляемость! Лобовое снизишь, утомляемость нагонишь. То на то. Посадка гонщика не последнее дело. Удобство седла! Утомляемость снизим, машина побежит резвее.
Прильнули к столу, про меня забыли. А я не люблю, когда меня не замечают:
— Машина должна быть красивой! — бросила из своего угла.
— Ты смотри, понимает, — поднял голову Василь, — а ты знаешь, в чем есть краса машины? Рисуночек? Узорчики? Красота машины, — это когда она входит в бег, как влитая, когда она вся вогналась в движение.
— А если рама рыже-буро-малиновая? Это ничего, по-твоему?
— Верно, Марина, — подхватил Валерка, — краски тоже на бег влияют. Не уступай Василю в красочках.
— Так я ж не спорю, — прикидывается ладненьким Василь, — я ж никогда напрасно не спорю. Согласен. Машина должна звать гонщика вперед. Я ж понимаю, скорость зависит от настроения гонщика.
— Душевно рад, что мы все тут за красоту, — подхватил Валерка и обратился ко мне, — привыкай к нашей жизни, Мариночка.
— Машины, машины, машины! Вы скоро стихами про машины говорить будете!
И сама не замечаю, как постепенно привыкаю к их жизни.
Тася сегодня всю ночь проплакала — недостача.
Хорошо, что у нее отгул, а то бы перед всеми в кафе с глазами распухшими!
Виктор исчез. Не появляется. Мальчишки все такие, не надо переживать, все равно, что в троллейбусе — все рядышком до первой остановки. Назло себе так говорю, а думаю другое, жду чего-то настоящего…
Девчонки наши с ума посходили, задыхаются от весны, у каждой уже свой закрепленный «он». Только и слышно: «Он поглядел, он сказал, он написал…»
Жизнь моя меняется, скоро кухонный передник надену. Наши все в разгоне, все на работе; старики в землю вросли. Бабця еще ничего, борща наварит, на три дня хватает. А то и перепечки замесит. А дед все больше на завалинке мировые вопросы решает, на солнце щурится, погоду предсказывает:
— Марина, ты сегодня свою болбонью одевай. Сильный дождь предвидится.
Я и без его предсказаний каждый день болонью таскаю и в холод и в зной, от ледохода до заморозков; у нас все так — мода.
Вчера не смолчала, спросила Тасю:
— Что это твоего мальчика не видать?
— Какого мальчика? У меня никаких мальчиков нет. Не знаю, про которого спрашиваешь.
«Не знает, про которого спрашиваю!..» Овечка. Не пойму ее. На работе — работа. Придет домой, разговор про работу. Вырвется на танцплощадку, повертится до упаду в тесных туфлях, потом дома мозоли целый час отпаривает. Наутро снова на работу. Ей уж скоро двадцать один. Старая дева двадцатого столетия.
И мои дни убегают. Скоро старухой стану. Хозяйничаю, по пальцам каждую копеечку считаю. На хлеб, на крупу. На кино не остается, у Василя выпрашиваю.
По утрам будят чуть свет моторы; гудят, ползут бульдозеры, подбираются к нашей хате, сровняют все под котлован. А я бы оставила ее, нашу хату, — для воспоминания!
Сегодня Тася снова плакала. Не пойму, как у нее получается, — считает, пересчитывает, все правильно.
Встретила Олежку на улице. Ни школы, ни классов, ни звонков — только Олежка и я. Совсем другие, не ученики, просто девочка и мальчик.
Еще издали увидела Олежку, идет-бредет притихший, ни на кого не смотрит.
— Ты чего без своей валторны?
— В поликлинике был. Просвечивался.