Тася! Если бы касалось только меня… Ни в чем не могла разобраться, все спуталось. И чтобы как-то жить, быть со всеми и как все, убедила себя — ничего не было, все в порядке, ажур.
Обычно на ночь наговоримся с Тасей досыта, я про школу, она про свою работу и мечтанья. Особенно любила она послушать о столичных театрах, магазинах, о всем красивом.
Но в ту ночь нам не мечталось.
Уткнулись каждая в свою подушку, спим не спим, а так — занемели.
И все замерло на нашем пустыре. Затихли котлованы.
— Марина! — тихо позвала Тася, — ты где была вчера вечером?
— Когда?
— Ну, вечером, после школы.
— У подруги.
— Неправда! Ты в кафе была, наши девочки видели. Ты подслушивала! Я знаю! Я знаю, ты все слышала, Марина! Марина-а, почему ты молчишь? Затаилась!
— Оставь меня.
— А ты не смей! Ишь затаилась!
Тася вскочила с постели, кинулась ко мне, тормошила, больно вцепилась в плечи:
— Не смей. Ты что, чужая? Слышала, значит, говори. И знай, я не боюсь, что слышала. Ничего не боюсь. Я чистая. Понимаешь, ничем не запачканная.
Впервые она говорила со мной откровенно, как со взрослой, которой можно довериться, которая может понять.
— Что у нас в законе записано? Друг и брат. А в нашей харчевне как живут? Мало, что брат, надо еще, чтобы сват. Тогда порядок, ты мне — я тебе. А гром грянет, тогда уж получи, сколько положено. Слышала разговор? И хорошо, что слышала, — глухой не проживешь.
Она замолкла, наверно плакала, но потом приглушила слезы:
— Слышала, что требуется? А я не хочу так. Не хочу, поняла? Лучше свои доплачивать буду.
— Долго хватит доплачивать?
Она вдруг вскинулась, уставилась на меня:
— Как ты сказала! Ишь, как сказала! Ты смотри, как говорит — школьница!
— А что — неправда? Сама знаешь. Будет путать, пока не запутает.
— Разбирается! А я думала — все еще с пионерским галстуком.
Разобралась! Никакого ажура, все открылось таким, как есть, без кисельных берегов.
За стеной, на другой половине нашей хаты шаги, грохнул стул.
И Василю не спится, наверно корпит над своим ватманом, благо выходной; заря в окно, а Василь только-только чертежи в трубку сворачивает, я уж знаю этот упругий шелест скручиваемых листов ватмана.
А потом — утро, свежее, умытое росой, и снова не верится, что в такое ясное утро может твориться недоброе. Хотела заговорить с Василем о Тасе и не смогла. Есть такое, что трудно произносить.
А тут еще вскоре прибежал Валерка.
— Эх вы, запечатались в своей хате! Василь, айда на велотрек. Выкатывайте машины. Тут тропку протоптали, можно провести. А я забегу за своей.
— Со старыми машинами на велотрек?
— А что? На печке сидеть?
— Погоди, закончим новую, пойдем гонять.
— До новой еще деньков и деньков.
— А что, Валерка, запарка? — встревожилась я. — Палки в колеса?
— Хуже всяких палок обычное, нормальное прохождение. Вот так, девочка! Никто не против, все за, а в поток не влезли. Ни бранить, ни обижаться не на кого.
— Короче, давай посидим за чертежиками, — настаивал Василь, — помозгуем до поры до времени.
— Нам бы под яблоню. Чтобы яблочко ньютоновское упало.
Но яблоки пока что не падали, обошлись прогулкой на старых «Туристах».
— Эх вы, конструкторы, — допекала я мальчишек, — не можете себе машины построить.
— А мы еще юные техники. Мы растем, и машина растет. Имей терпение.
Кое-как добрались по размякшей глине до шоссе. Я первой ступила на педаль:
— Ну, Валерка, нравлюсь я тебе на велике?
— Нет, не нравишься, — подкатил он ко мне колесо в колесо, — не нравишься. Ты не гонишь машину, ты фасонишь. А машина не любит фасона.
Вырвались на площадь, на простор.
— Ты на велике, как в гостях, — приноравливался к моему ходу Валерка, — любопытно узнать, чем ты увлекаешься?
— Всем.
— А более всего?
— Тобой!
— Дзенькую, пани. Сгорел от счастья. А делом? Чего-нибудь дельного?
— Конечно. Чулки штопаю! — и рванулась вперед. — Докажите, мальчики!
Пролетев площадь, развернулась, погнала машину навстречу ребятам:
— Я резвее вас, мальчики!
Они катили молча, держась ровной, первоначальной скорости, прислушиваясь к машинам, проверяя ход, торможение.
— Ты не ответил, Валерка. Я резвее вас!
Велотрек был закрыт на ремонт, но ребята договорились с покладистым сторожем. Первый круг оказался трудным, отвыкла от машины, подшипники застоялись за долгую зиму. Намытый весенним потоком глинистый грунт скользил; на виражах ничего, скорость сама держала, а на спаде чуть сносило. Ребята покатили первыми, я за ними, вроде как за лидером.