Голубое небо и солнце над серым бетоном, хоть не гляжу, но вижу солнышко, чую его в самой себе, в радости бега, в нарастающей тяге скоростей. Замкнулся круг, пошел второй, еще… Обогнала ребят, бросила машину вперед.
И вдруг над головой, над парапетом увидела Виктора Ковальчика. Прямо надо мной. Летит навстречу. Навис над парапетом, уставился на меня…
Что меня подхлестнуло, не знаю. Последним дыханием погнала машину, рванула вверх, еще выше…
Стертое скоростями лицо Виктора… Совсем близко…
Бросила руль, раскинула руки крыльями…
Небо навстречу, и я в небе птицей.
Ветер захлестнул дыханье. Бетон зашипел под шинами, велик повело… Удар железа о бетон, и удар тела, как будто чужого… Скрежет машин, налетевших на меня… Мелькнуло лицо Василя… Валерки… Невыносимая боль — и все утонуло в липкой темноте.
Очнулась, когда раскачивались носилки.
И вдруг сквозь боль:
— Легонькая!
Кто-то откликнулся:
— Мальчишки потяжелее…
На одно мгновение лицо Виктора Ковальчика. Близко-близко, у самых глаз. И снова ничего, темень, только слышно бьется чье-то сердце.
Сколько пробыли в больнице — неделю, больше? Очень запомнился день, когда выписывались и когда приходил Виктор. А вот когда попала в клинику, когда очнулась на койке — забывается. Санитарка напутствовала:
— В рубашке родились вы, девочка. Тут одному, перед вами, целые месяцы кости склеивали.
Навещали ребята, Олег Корабельный, Мери Жемчужная. Такие все добрые, хорошие. Мери уверяла, что на больничном дворе весь класс собрался. Хорошие ребята! Теперь все кажутся хорошими.
Первым выписался Валерка, заглянул ко мне в палату.
— Не ждал, не гадал, что такая приличная леди покорежит нашу дорожку!
И меня же утешал:
— Ничего, обойдется. До свадьбы заживет.
— А испытания новой машины?
— Обойдется, — вздохнул Валерий, — испытания самодеятельные, плану не помеха.
Но я знаю, на заводе одобряют их самодеятельность, ждут новую машину.
Вскоре появился Виктор Ковальчик. В белом халате выглядел торжественно, как врач во время обхода. И поглядывал так, с медицинским вниманием.
Нарисует меня? Изобразит на треке или забинтованной?
Тася пишет записки, бранится, сердится. И передает сладенькое и всякие витамины, чтобы скорей заживало.
Василь выписался следом за Валеркой, пригрозил мне на прощанье:
— Скажи спасибо, что моя рука в гипсе!
Еще в клинике решила: непременно расскажу Василю о Тасе. Он — брат, самостоятельный парень, должен все знать; у нас в семье, кроме него, нет защиты. Пусть заботится, не все ж ему велики гонять.
Но день убегал за днем, больница, перевязки, потом школа, уроки, нужно было догонять упущенное — все откладывала разговор.
Вернулась как-то домой, Василь один в хате, озабочен чем-то, роется в комоде. Бросила книжки на стол, он оглянулся.
— Чего шумишь?
Невольно вырвалось:
— Надо поговорить с тобой, Василь.
— Ну что ж, найдется подходящий часок.
— Надо сейчас. Очень важный разговор, Василь.
— Сейчас не выйдет, — а сам продолжает в комоде рыться.
— Спешишь куда-нибудь?
— Не я спешу. Меня спешат. Улетаю. Слет передовиков.
— Ну, тогда, конечно, тогда потом, когда прилетишь.
— Ясно. По свободе, — придвинул мне стул, — посидим перед дальней дорогой. Ну, все. Обнялись. Поцеловались. Всего!
А сам в окно смотрит. За окном развевается на ветру легкий шарф, ждет его девчонка, крутится на каблуках. Провожала Василя на аэродром — одна от всех нас.
Уже в порту (рассказывал потом) забеспокоился.
— Слушай, будь другом, — попросил свою девочку, — Марина хотела говорить со мной. Кажется, о чем-то важном. Будь человеком, поговори с ней. Или попроси Валерку. Чтобы непременно, сегодня же, с Мариной поговорил.
Передоверил заботу другу.
Расспрашивала Тасю:
— Ты что надумала насчет работы?
— А что думать? Работаю.
— Ты бы написала про подлости.
— Это как же? Подскажи, если такая разумная.
— Но что-то ж надо делать!
— Вот и я думаю — что?
Прибежал Валерка встревоженный, озабоченный, смотрит на меня отеческими глазами, не знает, с чего разговор начать.
— Проводили Василька, — чмыхнул носом и продолжает на меня испытующе поглядывать, — но ничего, вскоре вернется.