Неожиданность, наглость Егория придавили Сергея, слова не мог произнести.
А Егорий по-своему истолковал его состояние и продолжал горячась:
— Давай сменяемся, говорю. Для тебя она встречная-поперечная. А для меня через такую любовь вся жизнь откроется. Я теперь, знаешь, до какой жизни иду? Еще годок, другой в слесарях покрутимся, а там… Ты знаешь, на каком я разряде? На какой специальности? На несгораемых кассах. Я и сейчас косые запросто. Могу и на заочный, если потребует! До культурной жизни иду!
— Мало тебе разбитых контейнеров, — вскинулся Сергей, — тебе еще культуру подавай.
— А что? Не хуже других. На свою судьбу имею право. Или они особые, не такие? Все на одну мерку, на один фасон.
— Ты ж о культуре говорил!
— Говорил? — желтые глаза Егория забегали. — Верно, говорил; это верно… — он задергался, заметался, — это верно, черт! — потянулся к стакану, заглянул в стакан, точно гадал на нем про будущее, — ну, что ж, постараемся. И мы люди. Так что, давай меняться, Серега Выйду в люди, и тебе хуже не станет.
Сергей подался вперед, налитые хмелем губы онемели.
— Ты что, ты что уставился? — отодвинулся Жорка, — что я такого сказал? Что сказал? Ничего не сказал. Все по доброй воле. — торопливо убрал бутылки, — что глаза пялишь на меня? Не насмотрелся? — принял со стола нож, спрятал за спину. — Ты лучше на себя посмотри, каков ты есть. А вдруг она спросит: где вы были, Сереженька, какой срок отбывали, где время проводили до нашего первого знакомства? Я завсегда отбрешусь. А ты?
— Я чистый, чистый, понял, гад!
— Все мы чистые, все ангелы.
Крейда поднялся с трудом, пошатнулся, но тотчас выпрямился, зашагал к двери, выдерживая линию, на пороге оглянулся:
— Ну ты, погуляй тут. Посиди. Обмозгуй. А я побежал. Мне еще нужно на Проспект заглянуть, в тридцать третий. Классная девица. Так что, если надумаешь!..
— Знаю, о ком сказал, — приподнялся Сергей, — знаю, гад!
Сергей рванулся было за ним, шага не ступил, повалился на стул, бился головой о край стола, разорвал на себе рубаху.
На шум прибежала хозяюшка:
— Что вы тут, опять лотерейку не поделите?
— Сволочь я! Сволочь, — выкрикивал Сергей, — смолчал! Подлецу смолчал. С мальчишками, сопляками заводился, а этому смолчал!
Накинулся на хозяйку:
— И ты смолчишь, старая! Стопку поднесет, шлепанцы подарит и смолчишь!
Хозяйка отвела его на кухню, отливала под краном шипящей струей, так что вода лилась потоком по лицу, скатывалась холодом за шиворот, на грудь.
— Шпана психованная! Стопку раздавят, на стенку, на небо до бога лезут!
Притиснула его под кран, пока не пришел в чувство.
Хмель вскоре прошел, но похмелье было тяжелым, как всегда после навязанной пьянки без веселья, без круга добрых друзей.
Свалился на койку переспать угар, но короткое забытье сменилось смятением, мысли путались, голова трещала. То возвеличивал себя, то вдруг вниз, в бездну — с великих высот к уязвленному маленькому человечку. И злоба, и страх безотчетный, и жалость к себе. И спорит с собой — не хочет, боится этого спора, но ничего не может поделать.
Вышел Сергей из рабочей семьи, не знавшей ни нервов, ни зубной боли.
«Та хіба ж кістка болить?»
Рождались, жили и помирали, как положено всем, в трудах праведных, в спокойной уверенности в своей правоте. Сергей не был приучен к душевным болям, не умел превозмогать их, обращаться к лекарям за советом. Как все в его роду, в трудные минуты глушил себя работой либо уходил к друзьям, на люди, надеясь, что пройдет. И проходило. Но теперь навалилось внезапно, он терял веру в себя, в того нового, который вырвался из омута, мечтал о своей трудовой доле, о справедливости и добре.
Плюнули в глаза, утерся рукавом, тварь жалкая! Шумел, провозглашал, красивые слова говорил.
Ну, погоди ж ты, Жорочка!
Час прошел, другой, Егорий не возвращался. И наутро не пришел.
Аудитории, говорок профессора где-то внизу, формулы на черноте доски и зеленые листья за окном, совсем свежая, просвечивающаяся листва. Сутулящиеся спины на скамьях, словно надавила на них надвигающаяся сессия.
Вернулся домой — барахлишко Егория исчезло, а на столе, как в песне поется, лежит записка:
«Под одной крышей не уживемся. Давай не мешать друг другу. За угол сполна заплачено».
Снова розовый мальчик. Полундра