Шаркая длинноносыми туфлями, Руслан засновал по комнате.
— Ну, ляпнул, ну и что? Все мы не прочь высказаться. А теперь торчит перед глазами, разговор ее слышу…
Говорил он отрывисто, то и дело умолкая, как бы вызывая Сергея на откровенность. А Сергей едва слушал Любовойта, — мелькает человек, шевелится, заполняет угол комнаты, ну и ладно.
— И весь этот вечер и встреча не выходят из головы. Слышишь, Сережа? Взял я такси, смотрю на углу голосует какой-то босс. Остановил машину, запросился в такси. С ним женщина молоденькая, почти девочка. Да ты видел ее!
— Видел, видел… Все видели!
— Я говорю им: пожалуйста, если шофер не возражает.
Усадил он свою даму в машину, а сам остался, дверцу захлопнул. «Разве ты не со мной?» — открыла она дверцу. «У меня ще делов! — и махнул шоферу рукой: — Погоняй лошадку!» Да ты не слушаешь меня, Сережка! Я видел сегодня этого субчика в «Лаванде».
— Слышу! Теперь слышу!
Сергей заставил Любовойта рассказать все сначала, расспрашивал и переспрашивал, допытывался до мелочей:
— Что он за человек? Молодой? Моих лет? Постарше?
— Солидный. Отяжелел в житейских перегрузках.
— Поджарый такой, верткий?..
— Солидный, говорю.
— Глаза желтые, липкие…
— Да разве я мог разглядеть?
— А походка? Подпрыгивает, точно мозоли на пятках, плечами играет, смотрите, мол, Жорка идет!
— Совсем другой. Не знаю, о ком толкуешь.
— Был тут один на твоей коечке.
— Студент?
— Напротив, вполне законченное образование.
Сергей подхватил с койки пиджак Руслана:
— Вот в таком фасонном оформлении, — он франтовато расправил на себе пиджак, перекосил бедра, выпятил грудь, выпустил манжеты рубахи до самых пальцев, — не попадался такой в «Лаванде»?
Сергей повернулся на каблуках, прошелся по комнате:
— Не встречал такого?
— Совсем другой человек.
— Другой говоришь?
Сергей остановился перед Любовойтом:
— Другой?
Ждал, что еще скажет Руслан:
— Ну, что ж, значит — другой!
Внезапно наклонился к самому лицу Руслана:
— Послушай, парень, ты подал мне правильную мысль: а вдруг я встречу Жорку в «Лаванде»? Или в «Троянде»? А вдруг потянет человечка в знакомый магазин?
И уже в дверях бросил Любовойту:
— Располагайся на старом месте. Привет хозяюшке. Скоро вернусь!
У Сергея не было ни плана, ни решения, ничего, кроме уверенности в том, что встретит Жорку вот сейчас, где-то за поворотом, или на перекрестке, в улицах Новостройки, в закоулках старого города.
Навстречу тысячи лиц, бесконечный неумолчный круговорот на перепаде угасающего и зачинающегося дня; тысячи человеческих судеб, неизвестных, чужих — чужих, но близких, знаемых, как знает птица родное небо, родной простор.
Фабричные и фирменные машины — товар; распахнутые ворота заводов и фабрик — товар на-гора; товар, сгружаемый с платформы, вагонов и самолетов; выкладка товара на полках, прилавках и лотках — город завершал и зачинал новый день, создавал, строил, торговал, выбрасывал на рынок творение своих рук, свою щедрость, свой труд — уголь и нефть, цемент и шелка, убранство и сукна, красное дерево и меха.
Витрины в закатном солнце, манящая пестрота товара…
На красном полотнище лотка писчебумажная мелочь: блокноты, карандаши, открытки. И особо на лоскутке, так, чтобы и покупателю видней, и продавцу под рукой, — перочинные ножи. Не перочинные — охотничьи. С увесистыми, пластмассовыми рукоятками, удобными в обхвате, с медным упором, чтобы не соскользнула рука.
Сергей соблазнился, подхватил нож, повертел, попробовал, удобна ли рукоятка.
Девчонка-продавщица горбилась, ежилась — выскочила утром налегке, доверясь солнышку, застудилась на сквозняке перехода. Лица не разглядеть, только слышится голос простуженный:
— Ходкого товара не дают, торгуй, как хочешь!.. А вы положите нож, если покупать не намерены.
— Почему не намерен? Вполне даже, — жалостливо глянул на простывшую девчонку Сергей, — сколько уступишь ради позднего почина?
— Там цена написана. Я своего не прибавляю.
Сергей бросил деньги на лоток и, только уж отойдя, стиснув рукоятку ножа, подумал:
— На черта мне охотничий?
Еще о тех, кто рядом
С дождями и снегом, с холодными ветрами — дед Юхим сказал: подуло с гнилого угла — налетел грипп. Катерина Михайловна не пришла в школу. Непривычно стало в классе, все равно, как в доме, когда уедет близкий человек. Раньше мы к ней совсем равнодушно относились. Читает себе — то есть нам — литературу, преподает. Кто-то ж должен преподавать. Сперва один педагог, теперь другой. Прежний почему-то ушел, новый пришел. У Катерины Михайловны даже прозвища не было. Катюша и все. Только уж потом у Мери Жемчужной как-то вырвалось: