— Я подумал сейчас… И когда в больнице лежал, тревожное думалось. Представилась наша жизнь: квадрат громадный — ринг. Четыре угла, который красный, который синий, не разглядеть. И вот сейчас бой — бокс! И на меня смотрят. Зрители. Со стороны. И я когда-то смотрел так — со стороны. Кто-то дрался, кто-то другой, а я смотрел. Понимаешь — со стороны. Кто-то другой свершает все за нас и для нас…
— Не понимаю, о чем говоришь?
— Я потому и на ринг пошел, чтобы самому, а не со стороны. Опротивели опущенные руки, слабосильные. Идешь, болтаются, повисли.
— Не знаю, зачем говоришь…
— И о тебе думал. О том, как терзали отца твои выходки, бесконечные чепе в школе и не в школе…
— Замолчи, Артур!
— Не обижайся, Марина, должен сказать. Ты родная мне, хоть я чужой в вашей семье. Приймак! Воплощение доброты дяди Григория. Но ты все равно мне родная. И он мне отец родной. Сейчас я всегда о нем так думаю.
— И я так думаю…
— По ночам слышу, как тяжело дышит он, старается дышать ровно, чтобы не тревожить нас, чтобы спокойно жилось. А я прислушиваюсь к тишине в его комнате.
— А я все о себе, о себе. Даже не спросила… Ему легче, Артур?
— Врачи говорят, надо надеяться.
— Скажи ему, Артур, у меня все хорошо. Клянусь! Все хорошо.
— Отец часто вспоминает о тебе.
— А ты, Артур?
— Мы не умеем так близко принимать к сердцу, честно признаюсь. Но я думал о тебе: выну почту из ящика, смотрю, нет ли писем от нашей малютки.
Марина молча прижалась к нему. Они вышли на Новый проспект, потянулись едва обжитые кварталы. Вокруг все светло и празднично, все чисто и ново, и лица людей невольно отражают эту праздничность, и Марине спокойней, радостней среди этих людей.
Это был час, когда объявили розыск Марины Боса.
Сергей перестал замечать время. Он знал за собой это болезненное состояние, когда что-либо выбивало его из колеи. Он бродил по окраине, возвращался в центр, толкался в магазинах, снова бродил по улицам, гонимый непонятной, навязчивой уверенностью в том, что непременно встретит Крейду.
Уже смеркалось, когда он вдруг увидел Егория, щеголеватого, самодовольного, всем своим видом утверждающего: вот так теперь живем, не хуже других.
Шел он с девушкой, плечом прокладывал ей дорогу в уличной толпе.
Что-то в облике девушки показалось Сергею знакомым — сдержанность движений, строгость, все, что в представлении Сергея определялось словом «интеллигентность».
Жорка в черной тройке, нейлоновой рубахе — Жорка с нечистыми лапами и чисто выбритыми щеками — шел рядом с Катериной Михайловной, Катюшей!
Говорили о чем-то важном, это легко угадывалось по неспокойным движениям Жорки, по тому, как она — Катюша — склонила голову.
Вскоре они расстались; Катюша села в ожидавшую ее машину, Егорий уходил неторопливо, то и дело оглядываясь. Потом ускорил шаг, расталкивая прохожих, словно кого-то приметил впереди.
Тупой, упрямый затылок. Самоуверенная поступь.
Сергей ничего уже не видел, кроме этого тупого затылка.
В конце улицы, там, где она круто спускалась к лодочной станции, Сергей догнал Жорку, молча пошел рядом.
— А, дружок правильный! — приветствовал его Крейда, не подавая руки, не сбавляя шага. — Откуда и куда? Если не военная тайна?
— Скрываешься? — процедил сквозь зубы Сергей.
— Напротив, обыкновенно прогуливаюсь.
— Придуриваешься!
— Не понял.
— А если человек сорвался, барахло свое тайком забрал?
— Обыкновенно — не сошлись характерами. — И подмигнул дружку:
— Знаешь, кого встретил сейчас? И не просто встретил, но имел честь… Знаешь, кого? Угадал! Вижу, что угадал!
Где-то в глухой улочке разгулявшиеся парни напевали невесело и нестройно, и эта нестройность раздражала Сергея; он ощутил вдруг свои руки разболтанные, неспокойные; заложил руки в карманы, словно опору искал — рукоятка ножа. Тяжелая. Нагретая его теплом. Зачем нож?
— Кино в двух сериях! — Крейда метнул озорными глазами. — Серия первая: в универмаге сопляки хватают ее модную сумочку. Я, конечно, хватаю сопляков…
— И ножа не побоялся?
— Таков закон.
— А вторая серия?
— Про вторую сам догадывайся.
Сергей, стиснув рукоятку ножа, слушал Егория.
— Я, Серега, твою Катюшу до самой машины проводил. И в машине прокатил…
— Тогда слушай третью серию, — придвинулся к нему Сергей, — ты эту девушку оставь. Оставь и забудь.
— А по какому правилу? Девушки для всех красуются.