Вот так незаметно оторвалась от нас. Гуляет сама, с кем — не знаем. Заведующая уж поглядывает — касса все-таки, выручка! Однако на всех проверках полный порядок, на учетах и переучетах. Является на работу минута в минуту. С покупателями вежлива, еще и улыбнется, когда требуется, с начальством как следует. Ну, так и шло все, пока не стряслось. Но вы не думайте, у нас ажур, до копеечки. И на полках все на месте, до самой залежалой коробочки».
Ажур, все на месте — а человека не стало…
Лаура и Лара
Коридор был длинный, с темными закоулками, оканчивался общей светлой, благоустроенной кухней; примусы давно изгнали из обихода, полыхало пламя газовых горелок, каждому свой газовый очаг, место повседневных встреч. Жили добрососедски, просто — милые, доброжелательные люди. Но добрые, как всегда, были незамечаемы, замечаемой была Тозя Шубейко-Латузева, верткая, целкая, с чрезмерно вырисованными глазами, в пестром халате, скрывавшем — впрочем, ничего не скрывавшем, откровенном до нельзя, хотя, собственно, и нельзя никакого не было.
Как ни странно, имелась у нее дочь, большеглазая дочурка с капроновым бантом. Это мама так говорила:
— Смотрите, какая шикарная. С капроновым бантом! Кукла!
А кукла — первоклассница — поглядывала на всех понимающе и задумчиво, слишком задумчиво для первоклассницы. Проворная, резвая, она первой бросалась на привычный звонок (два коротких), опережая соседей:
— Это к нам!
И впускала знакомого дядю.
Время от времени приходил новый дядя.
Тозю не осуждали — должна ж была она, незамужняя и сдетная — так соседи выражались: «сдетная», в отличие от бездетных — должна была устраивать свою жизнь. И устраивала, как могла, работала, служила, выполняла, перевыполняла, уплачивала взносы, выезжала в подшефный на уборочную. Воспитывала. Одевала, наряжала. Если засиживался гость, выпроваживала первоклассницу:
— Ступай, побудь с детками!
А когда дворовая детвора расходилась по домам, первоклассница говорила:
— Мне еще рано домой.
По утрам Тозя задерживалась у двери Виктора Ковальчика:
— Виця, вы не спице?
— Я не сплю, но я не Виця.
Вечером, а то и ночью она снова возникала у двери:
— Виця вы дома?
— Я дома, но я сплю.
А когда Ковальчик появлялся на кухне, чтобы вскипятить чайник или разогреть отсыревшие котлеты, она кружила возле плиты, развевая полы халата:
— Виця, если желаеце, у меня с вечера сохранился потрясающий закусон.
Как-то Виктор заглянул к ней — потребовалась открывалка для консервов.
Тозя заботилась о нежданном деревенском госте, — нагрянувшем родителе, престарелом родном папаше, или, как говорилось давно-давно, в селе забытом, — батьке.
— Кушайте, папаша. Закусывайте! — угощала она отца, принимая со стола и пряча в холодильник балычок, рулет и прочие подробности закусона.
— Виценька, вы ко мне?
— Извиняюсь, по ошибке! — попятился Ковальчик.
Потом он слышал, как на кухне она рассуждала по поводу деревенских гостей:
— Знаете, их прикормишь, век не откормишься! Отвыкнут от борщей, тогда что?
Пристыдила Виктора:
— Почему вы удрали, как мальчишка? Испугались старика?
— Не старика испугался, меня дочь рассмешила. Я ужасно смешливый.
В другой раз она спросила Ковальчика:
— Что вы носитесь со своими проектами? Могли бы запросто устроиться.
— Я не хочу запросто. Я хочу по-человечески.
— Как это? — силилась понять она. — Секреты полишинеля какие-то!
Метнула полами халата, оглянулась в дверях, чуть отступила в глубь комнаты, оставя дверь открытой, чего-то ждала и, не дождавшись, шумно захлопнула дверь.
А Виктора потом этот клятый полишинель всю ночь медными тарелками пытал — грохотал, звякал.
Под утро в квартире стряслась беда — закончила заслуженный отдых престарелая соседка, отзывчивая, сердечная женщина. Не однажды выручала она Виктора, одалживала то кастрюльку, то спички. Снабжала горчичниками и пирамидоном, когда он грипповал. Образумила добрым словом, когда поссорились с Ларой:
— А ты, парень, глуп. Форменный дурак. Пожалеешь.
И еще немало подобных полезных слов сказала ему.
Прибавилась в квартире жилплощадь, повеяло пустотой, и Виктор невольно думал о несуразности бытия — замечаешь человека, когда его уже унесли.