Но Крейда не только о денежном кредите заботился — купил справочник по всем республикам «Куда пойти учиться», читает-перечитывает. В который техникум заявление подать для заочного завершения образования?
По утрам песни поет. О труде. О труде и любви. На работе с начальством обстоятелен: сделаем, выполним. С товарищами доброжелателен, задушевен. Однако без панибратства. Поможет во всем, посочувствует, компанию готов составить хоть в кости, хоть в карты и выпить не дурак, но все в меру, для поддержания дружественного духа. Словом, осознал человек свою линию.
Следователю Анатолию Саранцеву так и не признался, что видел Роева с Катюшей в машине. Не потому, что сомнение было — может, обознался — а в силу привычной настороженности: кто ж его знает, как обернется. А вдруг Катюшу потревожат, мало ли что бывает?
Надеялся сам своего достигнуть — Катюшу оградить, Роева добить.
Человек Егорий Крейда был судьбы нелегкой, жесткой, хватки крепкой, но перед Катюшей робел, спросить о Роеве не решался. Даже подойти не осмеливался, когда она появлялась на заводском дворе, навещая своего родителя. Бывает так с жесткими людьми, возникает вдруг умиление перед нежным, неизведанным.
Пока модный крой выбирал, пока примеряли и шили, весна переспела, необычные холода повернули на небывалую теплынь. Июнь пришел голубой, без единого облачка, засушливый, и товарищи в цеху тревожились насчет хлебов и огородины. Но Крейда не думал об огородине и по утрам уж пел не о труде, а все более про любовь.
Однажды, погожим деньком, отправился на рынок. Впервые в жизни не на толчок, не на тучу, а в цветочные ряды. Шнырял, присматривался, принюхивался, глаза разбегались, едва отобрал из множества желаемое соцветие.
Потом долго стоял у двери с табличками:
Смотрел на личинку тщедушного, ширпотребовского замка — и не такие, бывало, расщелкивались перед ним запросто…
Строгая девочка открыла дверь, разглядывала цветы:
— Вы от родителей? А почему так поздно? Катюша уже на вокзале. Они все на вокзале. Весь класс.
Не спросил даже, когда отправляется поезд, куда, с которой платформы. Нашел Катюшу, издали разглядел — в кругу ребят чуть виден светлый веночек волос. В сторонке ждал, пока ребята расступятся. Потом ждал, пока пересчитает ребят, пропустит по одному в вагон.
Да так и не подошел, не решился. Стоял, опустив цветы веником.
К вокзалу подкатил в такси, а домой плелся пешком через весь город. Толокся в толпе, не замечал, как встречные сбивают лепестки цветов; брел в гулком городе, словно по лесной тропе.
И вдруг, где-то впереди, в тенях и сутолоке перекрестка увидел свое затерявшееся детство — пробиралось украдкой, вороватое, расхристанное, бестолковое; промелькнуло, прижимаясь к стенам домов. А над ним вверху лицо незнакомой девочки. Он всегда видел ее, когда шел на дело, на блат — доверчивый взгляд и светлое, детское платье над черной, грязной улицей. Внезапно подумалось — ничего не было в его жизни, тупой и страшной, кроме этой незнакомой, далекой девочки — не подумалось, это не было мыслью, чувством, — так, всего лишь проблеск юности, до первого перекура, до первой затяжки.
«Детектив-частник» — зло сказано, дружеская шуточка задела Анатолия больнее служебных замечаний. Саранцев горячо, увлеченно говорил о романтике поиска, о личном и общем, но как определить это личное, его долю, его предел?
На этот раз версию Саранцева одобрили. Не было сомнений, что сообщники покрыли Роева, предоставили возможность затаить награбленное до поры до времени. Подобные примеры имелись в анналах истории, встречались в практике.
Требовалось подтвердить предположение фактами.
Ремонт в квартире погибшей произвели аккуратно, не нарушая покоя соседей. Работали люди надежные, Саранцев остался доволен их расторопностью и мастерством.
Шашеля не обнаружили. Но ценностей изъяли на изрядную сумму, хватило бы на годичное содержание образцового детского сада.
Анатолий сразу признал — в груде награбленного добра — черный, мерцающий камень. Сверкнул вдруг круглым глазом птицы, вырвавшейся на волю. Двойная роза усложненной огранки. Тонкий кружевной кант по рундисту — мастер не гнался за сохранением веса камня, не дрожал над каратами, стремился к наилучшей игре света, лучей. Тройная цепочка расхожих граней. В вершине коронки они сведены в пункт, окруженный северным сияньем. Работа старых северных гранильщиков. Сияние, проникающее сквозь черноту бриллианта. Удивительное противоречие лучей и черноты, ночи и света.