В Москве Богдан Протасович пробыл считанные часы, но все же выкроил время, заглянул в книжные магазины — закоренелая страсть, неутраченное чувство свежей книги, наивная детская восторженность перед новинкой. Пестрые обложки, множество ярких, разноцветных пятен; он не знал, почему из этого множества выбрал одну, в голубом переплете. Девушка за прилавком, которую перед тем расспрашивал о новинках поэзии, сочла нужным пояснить:
— Это избранное. Есть стихи давно написанные.
Давно… Видимо, она смешивала новое и модное. Давно? Да, очень давно, избранное и утвержденное временем. Первые годы нового мира, первый день юности. Мальчишкой привез Богдан книгу в село, подарил Лесе. Тогда не было еще золотых букв на обложке, не было золотых листьев славы, но в студенческих общежитиях читали взахлеб; в настороженные улицы заполночь, продолжая споры литературных вечеров в рабочих клубах, Артемовке, сельбуде, высыпали хлопцы в косоворотках и вышитых рубахах, девчата в красных косынках, в кожанках нараспашку; шли шеренгой, как в революцию, читая самозабвенно стихи, только что подхваченные строки, и в городе, в котором еще недавно рвались снаряды, во весь голос звучала поэма.
Богдан Протасович, не раскрывая книги, не слушая пояснений продавщицы, угадывал знакомые строфы:
После заоблачного неба — дорога под землей, вагоны, переходы, лестницы — лица, лица, миллионы незнакомых и родных лиц, заботы и улыбки, словно отблеск весеннего солнца. Цветы, площади, звезды. Весенние наряды и серые, тяжелые — не по-солнечному дню — пальто командировочных, застигнутых врасплох теплынью. Машины и снова цветы, горячий, дымящийся асфальт, едва просохла земля уже, слава богу, починяют дороги, копают поперек дорог канавы, тянут трубы — воткнули дорожный знак «Проезда нет». Все, как всегда, все свое, родимое, с весенним солнцем, счастьем и дымом отечества…
Самолет долго не отправляли, что-то не ладилось в небесах. И, как всегда, девушка за стеклом отвечала коротко:
— Посадку на ваш самолет еще не объявили.
Ее выслушивали сдержанно — на аэровокзалах самая дисциплинированная публика.
Встречающие суетились, нервничали, расправляли неспокойной рукой поникшие цветы, завернутые в целлофан, опрыскивали их минеральной водой из недопитых стаканов. Улетающие сидели чинно, говорили вполголоса. Детвора — мальчик и две девочки, — не обращая ни на кого внимания, играли в прятки, скользили по паркету, перекликались, прятались за пальмой.
Рядом разговаривали вполголоса:
— Меня другое волнует — вырабатывается особый тип обтекаемого товарища, легко отступающего, легко со всем соглашающегося, охотно присоединяющегося к предыдущему оратору. Абсолютная противоположность солдату, стоявшему насмерть…
Полная дама в темных очках-консервах рассказывала:
— Слышали о случае с нашей стюардессой? Я сегодня утром вызывала Междуреченск. Говорят, там нашу стюардессу с самолета сняли.
Что произошло в Междуреченске, Вага так и не узнал — мальчонка, игравший в прятки, шлепнулся на пол, повалив кошелку с банками.
Но обрывок разговора о стюардессе почему-то запомнился.
Под крылом самолета открылась равнина, озаренная солнцем. Зеленый разлив озими и — сквозь дымку — гряда скал на горизонте.
…Село в долине. По склонам холмов, по шелковым травам, по солнечным тропам рассыпается Червень. Далекая песня за рекой, шелест листьев.
И чудится — шаги…
Леся…
Почему они расстались? Ребяческая размолвка! Но теперь, после долгих прожитых лет, все представилось иначе: убоялся деревни, убоялся, что навсегда останется деревенским фельдшером, захолустным коновалом.
Манил город, ученье, лаборатории. Слово «институт» кружило голову.
Вернулся в село ранним летом. Леся долго, слишком долго ждала его. Ревниво заглядывала в глаза. Богдан был рассеян, и ей казалось, что он думает о других, о тех, кого оставил в городе.
Неосторожное слово, неласковый ответ…
Богдан Протасович привык уже, что возвращение — это не узкие линии рельсов, пересечения и стрелки, бесконечные железнодорожные строения, бараки, развешанное на веревках белье — это плывущая навстречу земля, когда прежде всего в глаза бросается главное, а все мелкое, ничтожное растворяется в беспредельном пространстве.