Но Серафим Серафимович все же не поверил…
Богдан Протасович продолжал расспрашивать о событиях минувшей декады так, словно говорил не с шофером, а с научным сотрудником лаборатории. Прудников отвечал уклончиво, возможно потому, что знал больше, чем полагалось: в кругу сведущих людей поговаривали уже о неудаче последних опытов.
На склонах холма появились первые строения научного городка, открылись сооружения из стекла и алюминия; сверкающие плоскости врезались в чащу леса, казались чужеродным телом, фантастическим явлением.
Но этот фантастический мир уже обживался, возникал свой уклад, свой норов.
Еще не убрали леса, еще продолжалось строительство, искрилась сварка, а в лабораториях велись уже исследования.
Была своя песня, были первые живописные полотна в клубе, названия улиц, номера домов.
Уже вытащили мальчишку из проруби, отметив в районной газете героический поступок дежурного милиционера. Были свадьбы, родилась двойня…
Из соседнего древнерусского села пришли пасечники украинцы, которых, как известно, развеяло по всему белу свету. Потребовали лично профессора Вагу. Сообщили, что поставили перед правлением колхоза категорический вопрос о снабжении нового института сотовым медом. И, между прочим, осведомились, не повлияет ли на пчел близость научного учреждения. Богдану Протасовичу пришлось провести беседу, разъяснить, что институт не распространяет радиацию, а напротив, ведет борьбу с последствиями возможной радиации.
«То інша справа», — успокоились старики.
— В институт или на квартиру? — спросил Прудников.
Богдан Протасович заложил руки в карманы макинтоша, звякнул ключами — ключи показались холодными, хотя еще на аэровокзале переложил их из чемодана в карман.
— В институт.
— Согласен.
У главного корпуса Вага отпустил шофера:
— Отвези чемодан на квартиру.
До начала занятий оставалось не менее получаса, но сотрудники уже собирались, лаборатории оживали. Вахтерша, заслышав шум знакомой машины, вышла на крыльцо.
Прудников прежде чем отвезти машину в гараж обошел ее с тряпочкой в руках — он не мог появиться в поселке с пятнышком на черном лаке. Да, это был черный крытый «ЗИЛ», не самая новейшая марка, но кузов и капот, никель и арматура так блистали, резина была столь упруга и свежа, мотор работал с таким безупречным ритмом, что прудниковский «ЗИЛ», подобно дорической колонне, мог выстоять века, оставаясь самым модным.
Какой-то румяный парень в гимнастерке с ворсистыми полосками на плечах — следами недавно споротых погон — подкатился к вахтерше. Поглядывая украдкой на Вагу, расспрашивал:
— Тут один товарищ работает. В рентген-лаборатории. Янка Севрюгина. Пришла или не пришла?
Вахтерша знала, что Янка Севрюгина выехала на летнюю базу института подготовить воскресный отдых комсомольцев, но отвечала уклончиво, со свойственным пожилой женщине строгим отношением к неизвестным кавалерам — дескать, товарищ Севрюгина в командировке. И обратилась к Ваге:
— Заждались вас, Богдан Протасович.
Румяный парень тотчас подхватил это имя:
— Богдан Протасович, помните меня?
— Извините, товарищ дорогой…
— Ну ясно: нас много, а вы один. Я на стройке нового корпуса работал. Не вспоминаете? Сейчас подскажу. Меня к вступительным не допускали. По причине того, что по суду привлекался. А вы настояли…
— А, позвольте — товарищ… Товарищ Максимович?
— Максимчук. Андрей Максимчук.
— Да-да, товарищ Максимчук, припоминаю эту историю. Но куда же вы потом пропали?
— Завалился, профессор. То есть, в смысле — засыпался. Я хотел сказать — по первому предмету срезался…
— К нам никогда не поздно.
— Нет, профессор, науку жизни я достаточно изучил — в технику потянуло. А к вам я в гости; одного товарища разыскиваю.
— Тогда рекомендую обратиться к тете Глаше. Она у нас главное справочное бюро.
В обширном вестибюле прохлада и свежесть нового здания. Сводчатый потолок и тяжелые опоры напоминают подземные станции метро. На фоне серого камня бросаются в глаза щиты с яркими объявлениями. И прежде всего самый большой, с огромными буквами на красном и синем квадрате: