Младшие научные сотрудники уже делают сообщения о физике!
В минувшем году прибыло пополнение: институтский автобус, забитый под веревочку людьми и чемоданами. Сперва ворвалась песня, а потом уж документы и анкеты. И вот пообвыкли, освоились, осмотрелись, пытаются опереться на плечо товарищ физики.
Рядом еще объявление, значительно более скромное:
Слово «всем» подчеркнуто красным карандашом. Вага наспех просмотрел объявления:
— Надежда Сергеевна заботится о нашем облике… — поднялся по широким ступеням — …и просит подготовиться!
Оставил в гардеробной пальто и шляпу — товарищ Шевров ввел новый обычай: самообслуживание в раздевалке, у каждого свой постоянный номерок. И в узком, на одну дверку, шкафчике — лабораторный халат. Халат был ослепительной, неприкосновенной белизны, топорщился. Вага сказал вахтерше, наклонясь через перила:
— Да что о н и крахмалят халаты, что ли? Терпеть не могу необжитых вещей. Торчит, точно кровельное железо!
Понемногу он входил в привычную колею, и голос становился требовательным. Расправляя на ходу халат, миновал лабораторию актина, бывшее свое детище, доверенное ныне другому вирусологу — Надежде Сергеевне Кирилловой.
Еще в минувшем году Вага занялся изучением биологического действия радиации, создал новую лабораторию, которую сам величал Главной, а Серафим Серафимович Шевров справедливо именовал незваным гостем.
Впрочем, незваному гостю предсказывали уже великую будущность, поговаривали об организации на базе ее самостоятельного исследовательского института.
Перед отъездом Богдана Протасовича подопытным животным, предварительно подготовленным по методу, разработанному лабораторией, была задана летальная, или попросту смертельная, доза облучения. Животные выжили. Тогда облучение повторили; подопытные перенесли испытание легче, период угнетенного состояния сократился, имел менее выраженный характер. Провели третий опыт, значительно повысив дозу. Все подопытные выжили. Две матери принесли потомство.
Вага медленно двигался по коридору, словно заново проходил целую жизнь.
Откуда-то донеслось пение, едва слышное пение. Вага прислушался. Неужели в его отсутствие установили в коридоре репродуктор?
Но пение доносилось из лаборатории, из Главной лаборатории!
Вага распахнул дверь — младший научный сотрудник Василь Корж стоял у окна и вместо того, чтобы наблюдать за белыми крысами, смотрел на солнце и пел.
— Вы что, в оперный театр готовитесь?
— Простите, профессор, — очнулся Корж, — это я просто так. Для себя. С детства не переношу крыс. Неприятно оставаться с ними наедине.
— А крысы?
— Что?
— Они как относятся?
— Ничего. Привыкают.
— Тогда пойте. Только про себя. Не нарушая условий опыта.
Вага продвигался вдоль столов, осматривая животных, изучая данные анализов. Внезапно он прекратил осмотр:
— Мне не нравится их состояние.
— И мне. Я не спал всю ночь.
Вага вернулся к первому столу.
— Забейте эту. Этих двух. И эту. И еще… — он миновал клетки, в которых помещались матери с приплодом, — пожалуй, достаточно. Значит, номера третий, Двадцать восьмой, двадцать девятый. Запишите в журнал: проверить белки сыворотки. Проверьте на электрофорез…
В коридоре Богдан Протасович столкнулся с Шевровым. Серафима Серафимовича озадачило нежданное появление Ваги и, видимо, обидело: не зашел к нему, не позвонил, не сообщил, бродит по коридорам.
— С корабля на бал, Богдан Протасович!
— Верней, с пирушки на пирушку. Имею в виду объявление молодых.
Шевров недоуменно поглядывал на Богдана Протасовича.
— С одного симпозиума на другой, — ухмыльнулся Вага.
— Ах да, это вы в древнегреческом смысле!
— Вот именно, в древнегреческом.
— А мы вас в понедельник ждали. Не останавливались в Москве?
— Нет, не остановился.
— А надо бы. Мы надеялись — заглянете. Побеспокоитесь. Как раз время побывать.
— Не побывал, Серафим Серафимович.
— Напрасно. За нас никто слово не скажет. Каждый сам своему счастью кузнец.
— Работы по горло. Не до счастья, Серафим Серафимович.
— Работа условий требует, Богдан Протасович. Добиваться надо. А кто добиваться станет? Сейчас самый раз. Ну, да, разумеется, ваше дело. Вам видней. Созывать нас будете?