— Ты обиделась?
— Нет, Степанушка, Кванта не обиделась. Кванта благодарит за идею. Итак, наш форум переносится на солнечную поляночку: биология — физика — фиалки. Объяви народу.
Степан поглядывал на меня снисходительно. Он всегда смотрит так, чуточку сверху вниз — рад, что ростом вышел. А я маленькая, незаметная. Недавно мимоходом глянула на себя в зеркало: серенькая, невзрачная, с голубыми непонятными глазами. От стеклышек холодок. Неужели я такая! Вышколенный, заправский лабораторный товарищ.
Снисходительный взгляд Степана раздражает, — гордится своими сибирскими корнями, исконным таежным родом. А мы тоже не последние; сторонка у нас привольная, степная — по одну сторону казахстанская равнина, по другую уральское предгорье. Когда студенчество собиралось на целину — для меня это означало возвращаться домой. Целина — моя земля, моя степь, мое детство. Золотые холмы — мары — перекатываются верблюжьими горбами. А за марами раздольная гладь и небо без края, идешь по степи между небом и землею и солнце над головой — единственный твой дорожный товарищ. Говори с ним, пой для него, открывай душу начистоту — самые сокровенные мысли! А впереди, на гребне холма, вдруг возникнет пахарь, небо плечом подпирает — Микула Селянинович!
И все кругом — шабры, добрые друзья. Хоть за сто километров — все равно рядом, соседи. Никакие перегоны не в счет, словно двор ко двору, окно в окно, вся жизнь на ладони.
Вышел на крыльцо, глянул через степь — за сотню километров дружка видно.
Вот так живем!
Я выдержала взгляд Степана, повернулась и побежала к ребятам. Степан кинулся за мной, ступенька за ступенькой, вот уже неделю преследует, как во французской песенке: «Жду ответа!».
Сперва думала — блажь весенняя накатила.
Но у Степана все строго, крепко, навеки.
— Жить нам с тобой вместе, Татьяна. Так надежней. В общем, мы друг другу подходим.
Жених нашелся!
Решил.
Пьер Кюри.
Пять курсов прожили мирно, спокойно, никаких неприятностей, как хорошие товарищи. И вдруг — пожалуйста. Неотложная любовь.
Янка и Арник в шестом классе записками обменивались, все тетрадки пронзенными сердцами размалевали, на каждом углу клялись. А Степке Федотову высшее образование потребовалось, чтобы выяснить свои чувства и намерения.
— Степа, прости, друг, ничего сейчас ответить не могу. Понимаешь — ни да, ни нет.
— Ты рассуждаешь, как старая дева!
— Да, старая. Двадцать четыре года! На твоих глазах состарилась.
— Ну, ладно.
Он милостиво определил мне срок до выходного. Я не рассердилась. Он смешной, несуразный, пожалуй, грубоватый, но в грубости его нет ничего обидного. Может, потому, что хорошо знаю, понимаю его, может, потому, что сейчас это самый близкий, самый дружественный мне человек. И ответить ему могу только искренне, твердо, чистосердечно.
Хорошо, пусть до выходного. Пусть еще хоть один мой, личный, независимый денечек!
…Призналась Степану, что боюсь весенних бурь. Рассказала откровенно, как другу:
— Собственно, это не страх, это непонятное, неопределенное чувство. Понимаешь? Необыкновенное…
— Напротив — самое обыкновенное. Ты самая обыкновенная трусишка. Вот и все.
— Ты становишься самоуверенным, Степан!
— Ну что ж, я мужчина, мужик! Великое, высокое звание. Одного корня: муж, могу, всемогущий.
— Любопытно у вас, мужиков, получается. По-вашему, полюбить, значит, получить право говорить в глаза гадости.
Хлопнула дверью и ушла.
Пусть почувствует, суженый!
Вечером писала стихи. Для себя, в записную книжечку. Еще со школьной скамьи мечтала написать поэму, роман в стихах о великой любви и страсти, но всю жизнь строчила маленькие стишата, четыре строчки на полях конспектов.
Недели две назад произошел трагический случай — с транзитного самолета, возвращавшегося из-за рубежа, сняли в тяжелом состоянии нашу стюардессу. Первая форма актина оказалась неэффективной. А нынешняя, новейшая, не прошла еще должных испытаний, не проверена на человеке.
У нас возникли долгие, принципиальные дискуссии…
А я видела перед собой молодую, чудесную девушку, которой жить бы еще и жить…
…Почему я так поступила? Для людей? Да, несомненно, это главное в нашей работе, мы привыкли так мыслить и жить со времени пионерского галстука. Но было еще нечто, какая-то ниточка, едва уловимый толчок… И теперь это нечто мне самой мешает определить: поступок или проступок?