Чтобы плодотворнее работать и обучаться, людей пачками отправляли в те самые чёрные монастыри, уже давно обжитые сектой. Сектанты в этих местностях были чем-то вроде коренного населения, занимали все главенствующие посты и, в отличие от новопоселенцев, были хорошо организованы, к тому же их, как трудно обучаемых элементов, решили особо не трогать и не прижимать (ведь и в каждом классе есть своя пара имбецилов, от которых учителям в жизни не добиться и проблеска разума в глазах; на них все машут рукой и засыпают тройками, переводящими из класса в класс). Более того, Сталин дал личный приказ «не браться за этих» и даже не пытаться их переучивать и отбивать от их исконной веры, а наоборот, использовать их как важный фактор для создания необходимой атмосферы обучения. Этот урок он тоже почерпнул у старшего товарища: Гурджиев особенно ценил таких учеников, которые создавали конфликты, мучая других и себя своим тяжёлым характером. Известно даже, что однажды один такой «взрывной» ученик, некто Рахмилевич, в очередной раз вспылил и объявил, что он уходит из этого идиотского вертепа; Гурджиев тогда всплеснул руками и тут же нанял крестьянина с телегой – догнать и вернуть столь полезного парня; крестьянин нашёл несносного Рахмилевича сидящим на чужой яблоне и яростно уничтожающим яблоки, громко чавкая и плюясь. Он дал себя уговорить и вернулся, – «Не знаю, что бы я без него делал», – вздохнул Гурджиев, отсчитывая крестьянину деньги. Начальникам многочисленных «институтов гармоничного развития советского человека» было приказано дать
чёрным монахам полную волю, не гонять их на работы сильнее учеников, вообще особо не гонять на работы и не вмешиваться в их уклад. Чёрные монахи, в свою очередь, определяли новоприбывших в почти грязные, выделяя из них лишь рапсодов, умевших занимать их досуг долгими рассказами о небывалом, и музыкантов с певцами. Иногда они, впрочем, делали кого-нибудь грязным, не от похоти, а из шутки или злости. Кроме того, грязными автоматически становились те, кто осуждался за принадлежность к братству красных галстуков; эта свобода, принесённая первой революцией, была Сталиным отобрана назад, причём никто в точности не знает, по какой причине. Есть предположение, что в это время в кругах армейского командования, а также среди простых офицеров, была популярна полуоккультная-полудекадентская теория «укрепления боевого духа красноармейцев взаимной страстью»; офицеры цитировали «Пир» Платона и протежировали подпольные клубы красноармейцев-красногалстучников, предполагая вырастить первые советские фиванские легионы. Сталину эту идея очень не понравилась; во-первых, он на дух не переносил декаданс (по своей привычке к противоположным тенденциям, впрочем, сделав исключение для блестящих погон, которые по сравнению с красноармейскими кубиками и ромбами выглядели очень вычурно и изящно); а во-вторых, теория фиванских легионов целиком была основана на иллюзорной индивидуальной половой страсти, что полностью противоречило его собственной концепции. Красногалстучники были запрещены как представители буржуазного вырождения; и теперь ряды грязных пополнялись не только грубым насилием и обманом, но и специальной статьёй.