Тем временем совершенствовался и сакральный язык чёрных монахов; он вообще ежегодно обогащался, мутировал и обрастал словами. Иерархи стали именоваться законниками, обычные люди стали презрительно называться свободными или фраерами, заключённые другой, не чёрной, веры, звались мужиками. Должно было найтись и словечко для низшей касты. Нашлось, и не одно. Сперва их просто называли погруженными в бездну или опущенными, затем афедронами или дырявыми, ещё лишёнными милостей, ещё проклятыми, ещё недостойными, также и мужеложцами-позорниками, а кроме того – бабами, нелюдьми и содомлянами. Всё же должно было найтись слово более весомое, магическое и убивающее навсегда. На очередном соборе кто-то (чёрные монахи принципиально не вели летописей, предпочитая изустно запоминать Закон, а всё остальное, – имена, национальности, подвиги, – превратить в ворох преданий, украшаемых, перевираемых и в итоге подлежащих забвению) нашёл.
Они живут во тьме, похваляясь своим солнцем, они поклоняются ложному светилу, молятся ему, верят в то, что оно греет их, в то, что всё взрастает в его лучах, скот их тучнеет и злаки их цветут пышным колосом, поля их зеленеют скотьим кормом, а нивы желтеют человеческим кормом, деревья их дают им плод, а виноградная лоза даёт им зелье забвенья. Это не то солнце. Настоящее солнце, чёрное солнце, восходит в глубине, оно велит свободным выращивать плоды и забивать скот, печь хлеб и варить мясо, продавать и богатеть. Чёрное солнце велит свободному солнцу управлять теми, кто кичится своей свободой, тогда как на деле они – рабы наши, наш корм и стадо наше. Унизим же их солнце, распнём его нашими детородными удами, оскверним их солнце нашим семенем, семенем бесплодия и силы, утопим их солнце в дерьме.
Этот безвестный законник, довольно искусный маг, предложил называть грязных именем солнечной птицы всех народов, птицы, возвещающей отделение дня от ночи, предупреждающей о приходе тьмы и обнадёживающей возвращением света.
Он же, если верить легендам, предложил звать ещё одну презираемую и третируемую касту, – тех, кто вступил со стражами чёрных монахов в сговор, согласился помогать им, работать на какой-то должности в монастыре вне братии, – именем рогатого животного, издавна бывшего символом мужского неистовства и половой мощи.
Грязные стали петухами, а те, что были на полступени выше грязных, – козлами.
Иерархи осознано распинали, запрещали, унижали и уничтожали активную волю, гордость, рвение, оплодотворяющую светлую похоть, зачинающее, семеносное, солнечное начало мира, мужское начало, двигающее, взрывающее, продолжающее жизнь; причём делалось это вовсе не в пользу женского, лунного, охраняющего, стерегущего и плодоносящего начала. Это было сатанинское превращение воли в безволие, света во тьму, порождения в бесплодие, победы в поражение, буйного цветения в трупное гниение.
Сталин был остроумнейшим человеком, прекрасным энтузиастом своих довольно нелепых и эклектичных убеждений. Но в глубине души он так и не перестал быть тем, кем был до встречи с Гурджиевым, – неудачником и мудаком.
Советский народ в массе так и не постиг иллюзорности личностного начала. Зато он прекрасно усвоил язык, обычаи, закон, а самое главное, – веру своих чёрных соседей-мучителей. Эта вера расползлась по стране, после того, как наследники Сталина объявили амнистию, решив не продолжать эксперимент учителя. Она захлёстывала ментов и интелей, рабочих и крестьян, космонавтов и военных, торговцев и чиновников, школьников и пенсионеров. Довольно быстро вера обрела добровольных апостолов-рапсодов, сочинявших псалмы и гимны, распеваемые под музыку струнных и клавишных инструментов; псалмы эти пелись во дворах и на дачах, они постоянно звучали в автомобилях таксистов и частных бомбил, а позже и на радиостанциях и в огромных концертных залах. В начале девяностых вера эта проникла и на телевидение. Теперь каждый канал почитал своим долгом снимать фильмы, прямо проповедующие эту веру или хотя бы описывающие быт сектантов изнутри.