отойдёт, её сердце лопнет, и дальше уже пойдёт обугливание, почернение, обжаривание, и тут уже надо подкладывать дров или бензин подливать, чтобы всё прогорело в золу и пепел, чтобы только прах-порошок остался, никаких костей и зубов, – это не потому, что жених на коне и все его помощники делают что-то предосудительное и даже преступное, что-то, требующее тщательного заметания следов, сокрытия улик, – нет, просто это девичье «я», эта молодая, мятущаяся, веселящаяся, местами безбашенная, местами развязная фигурка должна совсем раствориться, уйти из жизни, чтобы не мешать той матери и той бабушке, что уже нетерпеливо ждут у своих дверей, не беспокоить их и не путаться у них под ногами… я пытаюсь встать с постели, чтобы разбудить Колоднова, но ноги меня почему-то не слушаются, я пытаюсь позвать его на помощь, но из горла, несмотря на только что выпитую жидкость, вырывается лишь хрип и какое-то пощёлкивание, я пытаюсь прочистить горло, мотаю головой, но вновь натыкаюсь на что-то невидимое, нахлобученное на шею и не дающее голове вращаться в полную силу, допиваю гуашевую воду, пытаюсь крикнуть или прохрипеть, или даже просипеть, хотя бы прошептать: «Колоднов!» – но опять выходят какие-то щелчки и присвисты, постепенно я понимаю, что я, кажется, разучился говорить, то есть в голове моей проносятся нормальные человеческие слова, вот только ртом я их выговорить не могу, словно мне подменили речевой аппарат чьим-то другим, животным или птичьим, а то и вовсе земноводным или пресмыкающимся, а может, память подменили, в общем, теперь я могу только пощёлкивать, присвистывать и попёрдывать, и это вся речь, которую оставили мне в этом тусклом мире, больше никаких связных звуков, представляю, как Колоднов проснётся, и как мы с ним теперь будем разговаривать, он будет болботать что-нибудь шестидесятническое, а я в ответ глубокомысленно трещать и свистеть, пожалуй, я буду напоминать ему лесные походы и речные сплавы из его юности, и он, наверное, даже попробует пригласить какую-нибудь из своих баб и включить меня в качестве звуков природы, чтобы они могли почувствовать себя в лесу, у костра с котелком ароматного чая, и притвориться, что они любят друг друга не на пропотелом и промятом диване, а прямо на траве, я был бы закадровым голосом этого самого лона природы, только меня надо бы заныкать в шкаф или дать мне микрофон и посадить в другой комнате, а то не всякий человек будет трахаться в присутствии непонятного хмыря, я ещё раз пробую сказать что-нибудь осмысленное, вновь ничего не выходит, Колоднов от моих щелчков не то что не просыпается, он даже не шевелится, а может, он и правда умер?! или нет – это я сам умер, у меня всё-таки разорвалось сердце, и вот теперь я навечно осуждён сидеть в комнате со спящим Колодновым, с жопой, намертво приклеенной к дивану, и никуда мне с него не слезь, не деться, вот такая вот хреновая вечность, ещё хуже, чем банька с пауками, которую кто-то когда-то придумал, как самое страшное, что может случиться с мертвецом… а щелчки и посвистывания – это, наверное, специальный язык мёртвых, на котором они разговаривают… может быть, моё одиночество на краю дивана наконец-то кто-нибудь прервёт, чёрт какой-нибудь появится, или демон, или даже ангел вдруг прилетит, ну такой, вроде следователя, который должен навести порядок… в общем, кто-нибудь появится и тоже мне что-нибудь насвистит, только так, чтобы я всё понял… ох ты Господи, а вдруг слова уйдут у меня не только изо рта, но и из головы тоже, и я ещё и думать начну, как сейчас говорю?!.. вот это было бы вовсе хреново… а может быть, это что-то такое, через что нужно пройти, переступить, перескочить… кто-то совсем недавно мне говорил, что надо достичь какого-то дурацкого предела, после чего можно ничего уже не делать, потому что за этим пределом взойдёт солнце, и всё вроде бы устаканится… нет, там как-то по-другому было, но всё равно, может, я сейчас как раз на этом пределе, и надо что-то вынуть или наоборот что-то положить, ведь это очень важный предел… чёрт! у меня все мысли разбегаются, то всплывает что-то из раннего детства, то я не могу вспомнить, что было час или два назад, надо попробовать сосредоточить себя на чём-нибудь, ну, например, на Регине, на её пшеничных волосах, или на серых глазах, похожих на карельские озёра, может, на оттопыренной в усмешке губе, нос вздёрнут… что там ещё… нет, глаза – это не то, выше носа глядеть не хочется, полубоязно, полузападло, потому что с таким положением губы взгляд должен быть особо убийственным, лучше наоборот, – спускаться от губы к подбородку… что же всё-таки я должен был узнать или вынуть, что-то такое мне обещали или требовали от меня или просили, куда это всё ушло, ещё какое-то время назад я всё помнил, а сейчас уже почти ничего осмысленного нет, я словно в чём-то растворяюсь и исчезаю большими кусками, все мысли путаются, факты, слова, запахи, вкусы пропадают, я уже не помню, что за старый хрен лежит на соседней кровати, что это за диван и где я вообще нахожусь… да и зачем?!!.. когда всё это началось и когда закончится?.. я снова возвращаюсь к Регине, ей имя я по-прежнему помню, так, надо теперь попытаться всё же поднять взгляд к её глазам, не прятаться от них, уставившись в подбородок…