Через три часа после этого звонка я спросил Колоднова, сколько от Москвы ехать до Зайцево. Часа два, может, два с половиной, ответил ересиарх.
Регина не появилась ни через два, ни через три, ни через пять часов после последнего звонка. Телефон её молчал.
– Надинамила тебя девка, – сказал Колоднов. – И правильно: так с вами, ебалаями, и поступать.
– Слушай, Колоднов, а тебе во время секса дули когда-нибудь в ноздри?
– А то! Мне, милый мой, и не такое делали… У меня баб было в разы больше, чем тебе лет!
Часов до двух ночи я пил чай, каждые пять-десять минут набирая Регинин номер. Когда количество этих бесплодных звонков дошло до девяноста трёх, я забросил мобильник в недра заваленного одеждой кресла и лёг спать. Думалось противное: борюсики, саши и семёны ходили непристойными фаллическими шествиями вокруг Регины, увешанной драгоценностями и мишурой, как новогодняя ёлка. Глаза сами собой открывались и закрывались, мне было больно и спокойно. Завтра, думал я, завтра. Завтра я спрошу её, почему она назвала свой ящик queen-jezabel, queen – это понятно, это регинино имя в переводе с латыни на заморское островное наречие, но вот почему именно Иезавель, а не какая-нибудь Гиневра, Семирамида или даже Иродиада? Завтра я скажу ей так: то, что было со мной на самом деле, я тебе рассказать не могу, просто не могу, и всё; расскажу я это только бумаге, которая одна всё терпит, спрячу эту бумагу в какой-нибудь подпол, может, даже куплю для неё специальный сейф, и лет до сорока-пятидесяти она будет там храниться, выдерживаться, бродить, набирать вкус и букет; и если ты хочешь узнать, что со мной было взаправду, тебе нужно выйти за меня замуж и ждать того момента, когда эти мои записки, репортажи с вилкой и ножом у горла, можно будет читать; не исключено, что это будет раньше, тем более, что мне ещё надо будет проповедовать русский галут, и меня либо выживут из страны, либо упрячут в тюрягу; а пока мы с тобой договоримся, что я просто загулял с районными друзьями, уехал на каникулы в это пиздоглушье, тем более, что тут действительно, как оказалось, Пианист живёт; и я, значит, провёл всю неделю у него, несмотря на то, что мы оба друг друга терпеть не можем; мы много пили и каждый день не по разу пытались начистить друг другу рыло; каждое утро или днём, если за вином мы засиживались до утра, я будил его, включив в проигрывателе «The Golden Age Of Grotesque» Мэрилина Мэнсона, но мы так ни разу и не дослушали до конца первую песню после вступления, потому что Пианист сразу вскакивал, выключал музыку, гонялся за мной по всему дому с махровым полотенцем, пытаясь отфигачить, а затем весь день пытал меня творчеством Бориса Гребенщикова и Леонарда Коэна, и я мог считать себя на верху блаженства, если он умилостивлялся и включал вместо них Девендру Бэнхарта или Ника Кэйва; вот так я и прожил всю каникулярную неделю, представляешь?!.. самое же смешное будет, если мы с тобой побрачуемся, родим детей, вырастим их, состаримся, сморщимся, у тебя наступит менопауза, а уд мой детородный обессеменеет и обвиснет, и вот однажды я открою сейф, выну заветную рукопись, сдую с неё пыль, вручу тебе, а там будет описана, честно и без прикрас, неделя запоев и ежедневных злых споров о Мэнсоне и Гребенщикове… Вот что я ей завтра скажу, и не помеха мне все эти гипнагогические гоблины, все эти бывшие, фантомно кривляющиеся под моими веками, предуготовляя очередное падение в пустоту.
33
из пустоты вырастают храмы проспекты и площади
даже думать не хочу где это всё что это вообще и что здесь откуда из каких настоящих городов украдено
здесь можно просто сидеть и пить пиво потому что нет милиционеров и злых старух тоже нет
и вообще без чтения морали
не то что её никто никому не читает её просто вообще нет
только не потому что все здесь такие имморалисты либертены и декаденты а просто незачем раз нет того что во всех моралях обычно есть
здесь просто можно не убивать и не красть и не желать жену ближнего своего и осла и рабов тоже от ближнего своего никто не желает
рабов и осла кстати тоже нет потому что тут не работают ходят все пешком а животные за пределами города живут своей травоядной и охотничьей жизнью вдали от людей