– Вы о Колоднове, что ли? – спросил он и рассмеялся. – Да, колодновскую голову мы взяли сами. И взяли бы её без вашей помощи. Да и действительно, какая от вас там помощь…
Что-то словно ёбнуло меня кулаком в грудь, только изнутри, с той стороны, где сердце. И тут я увидел – волос. Он был почти неразличим, невидим на столе, потому что был светло-бесцветным. Длинный волос. Не колодновский.
– Вручайте, молодой человек, вручайте, – Ногин произнёс это с каким-то сочувствием. Но мне было всё равно. Меня снова не было и теперь уже точно никогда не будет. Почему? почему почему почему
Так, сгорбившись и исчезнув, я сидел какое-то время, а эти сидели напротив, так же молча.
В голове всё плясало и булькало. Почему, как, зачем, за что и где завели свой дурацкий хоровод. Вопросы, глупые бесполезные орудия человеческого познания. Она ведь не сюда должна была приехать. Вот кто прыгнул из окна.
– Адрес, – я просипел, прочистил горло и сплюнул прямо на пол. – Адрес ваш какой?
Ногин приподнял одну бровь.
– Не понимаю, почему вас интересует… Зайцево, дом шестой.
– А он где жил? – руки у меня висели плетьми, глаза смотрели в никуда. Я ответил сам себе. – Шапошниково, дом шестой. Так ведь?
– Так – подтвердил простую догадку Ногин. – Тем не менее, я не понимаю… – но это уже можно было и не слушать. Старый мудак, ну ёбаный же ты старый мудак. Он ведь сам часто говорил мне, когда я ловил его на какой-то неточности – мол, старый я уже, пенсия, склероз, все дела… Вещи, факты, имена путаются, танцуют в голове, меняются местами, вот и краеведица его поправляла… И никакой ненависти к нему, только боль. Такая разрывающая, всё насквозь пронзающая, такая, что вроде нигде не болит, а на самом деле болит везде. Это ведь я, я её не уговорил подождать до завтра, хуй с ним, что никакого завтра не было бы, приехали бы эти и обездвижили обоих идиотов, старого и малого, дал себя уломать, повёлся на радушного Колоднова…
– Ну так, – нерешительно начал наконец Ногин. Он давно уже перестал вещать, видя мой транс. Но всему ведь есть пределы, да и стекольщики должны появиться, а бедолага Еловин мёрзнет, Барханов нервничает. – Я так понимаю, вы всё уже осознали, пусть вы и не в себе пока. Это всё рацио, его бесполезная отрыжка, перед тем, как оно навсегда умрёт в вашей голове. Точнее, не умрёт, а займёт своё положенное место – в лакейской комнате сознания… На его трон, вернее, не на его, а на свой собственный, который рацио бесстыдно узурпировало, воссядет подлинное божество черепной коробки, интеллектуальная интуиция…
Эта черепная коробка окончательно вправила мой мозг. Он что-то такое ещё трещал, я снова не слушал, про дар, наверное, я медленно встал, искривил губы в улыбке, кивал ему, не глядя в глаза, затем пододвинул блюдо в его сторону, снова улыбнулся, показав зубы, что-то прощебетал на автомате, стараясь попадать в такт и в тон его речи, волевым усилием заставил наконец посмотреть ему в глаза, кажется, получилось, обошёл стол, чтобы открыть блюдо, даже наклонился над ним, затем покачал головой и отодвинул его на край стола.
– Подойди ближе, наставник, – говорил я и улыбался, – чтобы принять мой дар всей вашей общине. Дабы внять мудрости, выдумал я вас, на радость чистому познанию, святой интеллектуальной любви и обожествлению Духом… – и где это я научился такую хуйню молоть, без запинки, без пауз и затыков? Неужели пара разговоров с Ногиным научила меня его копировать? Главное, всё делать на автомате, ощутить своё тело, как игрушку, заводную машинку с ключиком, отделиться от неё, встать рядом и только нажимать на кнопочки, это как компьютерная игра на видео-приставке, щёлк-щёлк-щёлк джойстиком, и тело двигается в нужную сторону, только там всегда важна быстрота, а здесь пока что, наоборот, неспешность; Ногин, похоже, купился, и рожа его всё больше лучилась, и сам он был – сплошной восторг; и даже смурные, смутно видимые боковым зрением Барханов и Еловин облегчённо улыбались; больше всего они сейчас были похожи на престарелых, уже бесполых дедушку и бабушку, счастливо и беззубо радующихся сынку или внучку, обретшему семейное счастье; Ногин чуть вылез из-за стола, чуть отодвинул его, чтобы не оттоптать Еловину ноги, я специально выбрал левый край стола, где сидел Еловин, Барханов пусть и с пивным брюхом, но он всё же жовиальный живчик, а Еловин – хмурый хлюпик, вымотанный плохим морозным сном, сукин ты сын, Еловин!.. это ведь из-за Регины тебе было холодно… Ногин попытался осерьёзить своё мерзкое ебало, придать ему необходимую для получения подарка торжественность, а я всё продолжал улыбаться, протянул руку к крышке, постоял, перекачиваясь с мыска на пятку, словно вдувая в своё тело энергию невидимым насосом, а затем: