Съедобные люди

– резко схватил Ногина за кисти, посмотрев в его лицо влюблёнными, обожающими глазами; убедился в том, что тот опешил, но не испугался;

– приподнялся на цыпочки (он повыше меня), сморгнул, ещё раз впился в его глаза своими и быстрым движением приблизил свои губы к его носу, -

продолжая вышёптывать что-то о причастности божественному Духу, воплотившемуся в Учителе (читай-понимай: Ногине), -

но не поцеловал, а жадно вцепился в кончик его носа зубами, не злобно, а очень расчётливо, как тигр душит козла, а кошка – мышь, только у них цель, генетически заложенная в каждую особь – максимально быстро обездвижить предназначенную ей Богом ли, Природой ли пищу, а моей целью было:

– причинить боль Ногину;

– вызвать страх Ногина;

– насладиться безумием Ногина;

что и было в полной мере удовлетворено, сопровождаясь при этом следующими, приносящими дополнительное удовольствие, особенностями:

– Ногин завизжал, неожиданно очень тонко, как свинья, высоким нечеловеческим голоском (что доставило удовольствие, поскольку внешне имеющий человеческое обличье Ногин был поставлен в нечеловеческие экзистенциальные условия);

– Ногин замотал седовласой головой, с которой на меня и на него сыпалась старческая густая перхоть;

– Ногин обмочился;

каковое моё удовольствие было усугублено лицезрением ряда не менее приятных явлений, как то:

– боязливая дрожь, похожая на утренний похмельный тремор, охватившая всю верхнюю часть Еловина;

– сперва осторожное, потом резкое вскидывание со своего места Барханова, ломанувшегося в коридор и столкнувшегося в дверях с Даней, не присутствовавшего при не удавшемся обряде вручения Регининой головы иерархам секты (а)гностиков-каннибалов;

данное моё удовольствие было помрачено и прервано следующими фактами:

– мотая руками, в которые я вцепился, Ногин столкнул со стола блюдо, оно с жутким звоном покатилось по полу, и боковым зрением я успел уловить прокатившуюся голову с длинными волосами, собранными на затылке в пучок, укреплённый вроде бы карандашом;

– Ногин довольно-таки больно пинал меня ногами, в том числе и в паховую область;

– серия ударов в области моих почек была довольно-таки неприятна – это Даня меня пиздил; затем он и Макс сорвали мои руки с ногинских, Даня ударил меня в зубы, кажется сломав один из них, и бросил на пол;

последующие факты, которые уже не воспринимались мной как однозначно приносящие удовольствие или оное омрачающие, суть таковы:

– Даня и Макс пиздили меня ногами, стараясь что-нибудь во мне поломать или хотя бы временно вывести из строя;

– я инстинктивно прикрывал то гениталии, то живот, то лицо руками, которые от непрерывных ударов перестали чувствовать боль;

– Ногин издал ряд протяжных взвизгов, перешедших в рыдания;

– краем глаза, когда моя голова поворачивалась от ударов в определённую сторону, я видел отрезанную голову Регины и тут же старательно жмурился, как Сим и Яфет перед лицом наготы отца своего, Ноя; я понимал, что это не тот последний взгляд на неё, который я должен сохранить в памяти, тем более, что жить носителю этой памяти, судя по всему, оставалось не так уж и долго; к счастью, вскоре с меня сбили очки, и голова навечно расплылась в пятно;

– Ногин гундосо прокричал Дане и Максу что-то вроде: «Не калечить выблядка!»;

– на время удары прекратились, и между ними завязался ожесточённый спор о моей персоне, её дальнейших жизненных перспективах и надлежащих по отношению к ней действиях;

– закрывая глаза, я почувствовал соль на губах, облизал их и выше; всё надгубье и подбородок также были солоны; «Это ногинская кровь», – подумал я, – «это счастье моё, слизывать его кровь со своего лица»;

– удары возобновились;

на сём перечень фактов следует прекратить, поскольку:

– я потерял сознание.

35

Очнулся я в совершенно другом мире – это был мир тьмы и боли. Сперва я подумал об ослеплении и попытался рукой достать до глаз, но рука была в наручнике, прикована к кровати, – мне сразу вспомнились первые ночи у Колоднова, и я хмыкнул, а потом внезапно расплакался; слёзы и сопли текли горными потоками, а я всё не утирал их, пока не ощутил второй руки; та была неприкованной, свободной, но очень болела, да впрочем, всё болело, за что ни возьмись; один из пальцев обраслеченной руки особенно ныл и почти не двигался, точнее, ныл он как раз когда не двигался, а если им пошевелить, то сразу как нарыв взрывается, или сломанный, развороченный зуб, когда в него попадает что-нибудь твёрдое, куриная кость или кусочек ореха; второй рукой я первым делом бросился не к соплям, а к глазам, ощупал их, нажал, – уй, блядь, зачем я туда нажал! – нет, конечно, никто меня не ослеплял, хотя с этих уёбищ станется, просто опять заперли в подвале, только ещё и в коридоре свет выключили, – вот теперь уже можно и сопли вытереть, собрать их простынёй вместо носового платка, – мягкая, иди ты! не грубая дерюга, как в самом начале, – устроиться поудобнее, подремать, что ли; да тут, блядь, подремлешь, с такой болью повсюду…