Я не без труда Арсеньева, обхватившего меня с двух сторон и постаравшегося дёрнуть вверх не слишком резко, встал и доковылял до сральника. Задумчиво постоял над писсуаром, потом вошёл в освободившуюся кабинку, представил только что вышедшего здоровячка, скорее всего, отца семейства, под сороковник, раскорячившегося над унитазом, и его наслаждение от расслабления сфинктера. Меня тут же замутило, я наклонился ниже, чтобы не забрызгать джинсы, и изверг коричневатую муть с кусками непереваренного немецкого мясного, из пороси или говяда. В глотке, как обычно, было очень больно, кисло и тухло.
Вернувшись, я присоединился к Арсеньеву, который уже ополовинил принесённый экспресс-халдейками бокал.
– Выглядишь как-то хреново, – сказал Арсеньев.
– Меня вывернуло. Чьей-то жизнью, которую я так и не сумел переварить. Кусками мяса с красным ромом, – проскрипел я в ответ.
– Молодцом, – одобрил Арсеньев. – Может, тебе лучше не пить?
– Да нет, мне уже не помешает…
– Ну тогда лучше не есть. Впрочем, мы, кажется, и не собирались.
За соседними столами нас вяло, со смешками, обсуждали. Впрочем, возможно, это был всего лишь пьяный приступ моей паранойи.
– Тебе не кажется, что за тем столом, – я показал направление под нашим столиком, – нас только что назвали педиками?
– Педиками? Где? – Арсеньев круто развернулся, уставил в ту же сторону, что и я, указующий палец. – Ты говоришь, вот за тем столиком нас назвали педиками?
Сидящие за тем столиком переглянулись. Кто-то подавился поедаемым.
– Нет, – выдавил я, краснея и постепенно съезжая в истерический смех.
– А, – ещё громче озвучил Арсеньев, – значит, за тем столиком нас педиками не называли! – он изобразил добродушие и послал тому столику воздушный поцелуй.
Несмотря на то, что мне страшно было повернуть голову в ту сторону, я боковым зрением увидел, что подавившийся упал на диван и сполз под стул, в лужи грязи, натекшие от общих ботинок. Кто-то бросился его поднимать, вскочил слишком резко и растянулся рядом, в стиле ранних киногиньолей. Третий бросился на помощь товарищам и уронил на второго стул. Похоже, они ещё больше нарезались, чем я.
– Ну так что там по поводу крови, редрамов и ключей к этому миру? – Арсеньев повернулся ко мне, совершенно невозмутимый.
– Как ты ими управляешь? – восхищённо спросил я. – Ну, так, чтобы они всё время подскальзывались, наебенивались и роняли на себя мебель?
– Я об этом не задумывался. Ты лучше про редрамы рассказывай.
Я начал вспоминать придуманные пять минут назад редрамы.
– А чего там ещё рассказывать… Всё уже сказано. А, нет, – схватился я за невплетённую в общую ткань нить. – Что суть мардера в изъятии из живого существа красного рома, мы уже установили. Но есть ещё один дополнительный смысл. Любое убийство – это насильственное прекращение незаконченной жизни, которая в идеале должна длиться до своего естественного завершения. Каждый убитый чего-то в своей жизни не успел. Не доделал, не долюбил, не докусал. Сама эта внезапная остановка требует возобновления, нового воплощения, новой попытки совершить всё то, что хотелось. Да, точно, каждое убийство порождает тягу к возобновлению жизни. И в этом смысле мы можем представить слово REDRUM как глагол – «перебарабанить». Тем более, что любая жизнь – это ритмическая цепь повторяющихся действий, а ритм лучше всего задаётся перкуссиями и барабанами. Так что мардер – это ещё и повеление редрам убитого. А если вспомнить о военных барабанах и связать это с вполне естественной жаждой мести…
– Ну не знаю, не знаю, – покачал головой Арсеньев.
Между нами всунулось пьяное грязное мурло. Из-за того столика.
– Слышь, парни, – прохрипело оно, переводя глаза с Арсеньева на меня. – Вы нас, ёба, педиками назвали или да, а?!
Сказано это всё было почти нечленораздельно. Но ключевые слова предъявы были в достаточной степени различимы, чтобы говоривший имел законное право рассчитывать на ответ.
– Вы что-то путаете, – спокойно ответил Арсеньев. – Это вы нас назвали педиками. Или парни вот за тем столиком, – он махнул в третью сторону, – кого-то из нас, вас или нас назвали педиками. Мы вас педиками не называли.
– Точно не называли? – это был один из упавших, по-моему, тот, кто упал, пытаясь помочь другу.
– Абсолютно точно.
– А не пиздишь?
– Не пижжу, – Арсеньев спокойно смотрел в залитые мутно-жёлтые глаза. За глазами что-то напряжённо думало.