– А вы не могли бы придумать чего-нибудь из еды? А то я почти с утра ничего не ел, – я посмотрел на плотно зашторенное окно. – Кстати, сколько сейчас времени?
– Сейчас два часа ночи, – Даня понимающе кивнул, словно бы сочувствуя моему голоду. – Сейчас что-нибудь придумаем, не волнуйтесь. – Он позвонил по внутреннему телефону. – Михаил Сергеевич, нам тут ещё одного человека накормить нужно. Да, обычное, конечно. Да, давайте суп, – он положил трубку и вновь улыбнулся. – Вы ведь будете мясной борщ?
– Буду, – я уже съел третью конфету и сейчас засовывал обёртку в вазочку. – А что вам всё-таки от меня надо?
– Нас заинтересовал один из ваших разговоров… В частном, так сказать, кругу, – Даня прищурился. – Вот вы упомянули агностиков-каннибалов на одной вечеринке. Что вы о них знаете?
– Пока ещё не очень много, – я съел ещё две конфеты. – Только то, что они едят человечину и что они каким-то мистическим или философским образом связывают своё радикальное гурманство с невозможностью человека познать окружающий мир. Вот и всё.
Даня понимающе кивал.
– Так, так, – он снова по-кошачьи прищурился, – это понятно. А откуда вы о них узнали?
– Ниоткуда, – я развёл руками, – из головы. Это как… Ну не знаю… Как нацисты-серфингисты… Или как гастарбайтеры-асассины, посланники нового Горного Старца на московских улицах. Знаете, он их держит в каких-нибудь киргизских холмах, в своём героиновом поместье, держит на чистом опиуме, и когда ему не нравится какой-нибудь российский политик, он лишает кого-нибудь чернухи, снижает ему дозы и говорит, что надо убить человека, называет фамилию, должность. И этот киргиз или, допустим, таджик, не важно, отправляется в далёкую заснеженную Россию, нанимается в какую-нибудь строительную или ремонтную бригаду, которая строит неугодному дачу или что-нибудь ремонтирует. И когда хозяин приходит принимать работу, гастарбайтер-ассасин мочит его мастерком или шпателем прямо в висок. Ну, всё как в одиннадцатом веке или когда там это было… Вот также и с агностиками-каннибалами.
Залягвин слушал внимательно, иногда, в самых неподходящих местах, его глаза внезапно широко раскрывались.
– Вы хотите сказать, – он комично поджал губы и наморщил лоб, – то есть вы хотите сказать, что вы этих агностиков-каннибалов просто выдумали?
– Ну да, просто выдумал.
Дверь открылась, и в кабинет Залягвина вошла женщина в униформе гостиничной горничной. В руках у неё был поднос, на котором стояла тарелка борща с ложечкой сметаны, которая уже пустила по бордовой поверхности белесоватые пятна.
– Вот, пожалуйста, обычное блюдо, сорок пять, – она ласково улыбнулась сперва Дане, потом мне. Даня тут же сдвинул телефон, папки и сладости к ноутбуку и, приняв поднос, поставил его на освободившееся пространство.
– Спасибо, Леночка.
– Угощайтесь, – улыбка теперь была адресована персонально мне.
– Спасибо, – я хотел что-нибудь прибавить к благодарности, но ничего кроме неполиткорректного возрастного «тётенька» и неуместного «барышня» в голову не приходило.
– Кушайте, Джон, – Залягвин запнулся. – Надеюсь, ты не будешь против, если я буду называть тебя на «ты»?
– Да, конечно, – я разболтал сметану в свекольно-картофельной гуще и принялся поглощать ароматную жижу. На ложку я дул слабо, поэтому часто обжигался.
– Не буду тебе пока мешать. Приятного аппетита, – Залягвин отвернулся к ноутбуку и начал что-то где-то печатать.
Борщ был вкусен. Только свинина была чересчур жестковата. Она вообще не была похожа на свинину, да и на говядину тоже. Впрочем, я не разбираюсь в мясе животных. Доев и рыгнув от души, я перевёл взгляд на отвернувшегося Даню.
– Спасибо, борщ очень хороший. А что это за мясо?
– Это, – Даня вынырнул из интернета, улыбнулся и полез в верхний ящик стола, выудил оттуда паспорт, мятый, без обложки, с какими-то зелёными потёками. – Это Богораз Семён Васильевич, семьдесят восьмого года рождения, прописан в Красноярске, найден на Ленинградском вокзале. Но вы не волнуйтесь: мясо ничем не заражено, всё в полном порядке. – Он протянул мне паспорт. Со второй страницы на меня пялилось изумлённое туповатое лицо двадцатилетнего парня.
Я вновь посмотрел на Даню. Теперь в его беззубой улыбке было что-то ироническое.
Я не знаю, что чувствовал Фиест, которого родной брат накормил блюдом из фиестовых сыновей. Я также не знаю, что испытывал Гарпаг, которого персидский царь Иштувегу угостил гарпаговым дитятей. Я знаю только то, что почувствовал я сам. Глупый красноярский мужик, бичевавший на трёхвокзальнике, каким-то образом засунул руку в моё нутро, и она там дёргает своими пальчиками за перборки и щекочет стенки желудка, обжигаясь соляной кислотой. Я не выдержал этой щекотки (одновременно с этой чисто физической проблемой я столкнулся с тем, что мой мозг словно бы погладили против извилин) и вывернул борщ с Богоразом обратно, забрызгав поднос и часть стола.