Потом этот Голос (на самом деле безмолвный Глаз – наблюдатель, подсматривающий; голосом он остался для меня только потому, что его появление диктовало мне жёсткие императивы, каждый раз оказывавшиеся наиболее уместными; Голос не произносил ни одного слова, но каждый раз, как он возникал, я сразу понимал, что нужно делать) появлялся ещё несколько раз: когда меня и пару ребят вязали менты за хулиганство; когда мы курили траву в слишком опасной близости к входу в университет и в его пределах (повинуясь Голосу, я начинал яростно шипеть, чтобы все бычковали чинарики или вообще на хер их выбрасывали, и каждый раз по избавлении от вещдоков кто-нибудь появлялся – замдекана, научный руководитель, охранник территории, – и мрачно осматривал нас, но видя спокойные честные лица, отворачивался и шёл дальше по своим делам); когда двадцать третьего февраля я бухал в самом центре кишечного заворота нашего микрорайона с тем самым «бухарем и пидарасом», который ещё не превратился для меня в «алкоголика и гомосексуалиста», слушая его ламентации, изливаемые зудящим комариным голоском. Тогда Голос насильно заставил меня повернуть нетрезвую голову в сторону и увидеть в двухстах метрах от нас пьяную толпу, которая шла совсем в другую сторону, но внезапно резко повернула и ломанулась по направлению к нам. Тогда я за две секунды дёрнул собеседника за рукав пальто и силой заставил бежать, нарезая угол за углом (районный фрик отличался заторможенностью и постыдной верой в изначальную доброту людских помыслов, благодаря чему часто ловил пиздюлей).
Сейчас Голос долбил меня изнутри: ты не придумал этих уродов ты не выдумал их они были всегда всегда. С наполеоновских времен с петровских с сотворения мира. Ты узнал про них от знакомого аспиранта собеседника в кафе от кого угодно.
Я нашёл в себе силы посмотреть в уже откровенно злое лицо Залягвина.
– Да, действительно я про вас слышал…
Залягвин молчал, холодно буравя меня.
– От одного парня в кофейне. Мы случайно вместе сидели, пили чай и болтали о том о сём, знаешь, как это бывает, – я машинально перешёл на Залягвинское «ты», – о всяком, и парень такой занудный был, он всё болтал о тайных обществах, старых, новых, наших, ненаших… Про красных, коричневых, масонов… В том числе, сказал, есть и такие… Вы.
– И как он выглядит, этот парень? – Залягвин издевательски ухмыльнулся. Ухмылялся он тоже не показывая зубов: всё лицо перекашивалось, челюсть выпячивалась вперёд, нос презрительно морщился. – Ты ведь не помнишь, как его зовут, Джонни, я угадал?
– Ну, – я пожал плечами, – простое такое ебало у паренька, открытое… Я его узнаю, если увижу, а так, по памяти, нет. Я ведь не писатель, знаешь ли, я поэт.
Даня сделал какое-то движение, которое я успел заметить только краем глаза, такое летящее движение, очень балетное. В ту же секунду я оказался лежащим на ковре, с онемевшей щекой. Въебавший мне урод стоял, широко расставив ноги, любуясь сверху поверженным авангардистом.
– И ты, конечно, хочешь, чтобы мы отвезли тебя туда, в это кафе, да? – ровным голосом продолжал свои невинные расспросы Залягвин. – Чтобы ты отследил этого человека и указал его нам? Я правильно всё понял?
– Да, – ответил я, ощутив вкус крови на языке. Вся левая сторона лица начинала странно ныть.
Залягвин резко нагнулся и одним рывком поднял меня.
– Я даю тебе ровно десять секунд, чтобы вспомнить внешние приметы этого паренька, а если это был другой человек, то – приметы этого другого человека, – на байку о случайном знакомом он явно не повёлся.