Если их ожидания не оправдаются, никто меня никуда не отпустит. Интересно, они выкалывают глаза и отрезают языки под наркозом или нет. Я этого не заслужил. Куда-нибудь за Урал.
– Послушайте, – я закрыл глаза и помотал головой: мысли разбегались в разные стороны как стая вспугнутых птиц. Что мне сказать что мне сказать что мне сказать?
– Да, – Макс терпеливо вздохнул.
– Мне надо домой позвонить, – выдавил я с трудом. – Родители будут волноваться.
– Домой? Да, конечно, – Макс задумчиво потёр пальцы. – Сейчас уже около трёх, – он посмотрел на часы, – три с половиной. Давайте вы отправите эсэмэс, а завтра мы придумаем, как объяснить ваше недельное отсутствие и вы позвоните домой. Хорошо?
– Да, – я кивнул и отчего-то почувствовал облегчение.
– Тогда подождите чуть-чуть, – Макс вышел и пока я пытался уловить это стремительно ускользающее чувство – нет, не защищённости, а какого-то ореола, покрова, находясь под которым, я смогу не дрогнув и не сойдя с ума пройти через весь этот мрачный балаган, – он, очевидно, дошёл до хранилища моих личных вещей и достал мобильный телефон, с которым и вернулся.
– Ну вот, – сказал он, – пишите.
Десять пропущенных звонков. Десять попыток достучаться до родной плоти, которая заперлась в своём отчаянии, наверняка забаррикадировав дверь в своё глупое и гнусное одиночество алкоголем или наркотиками.
Я дрожащими пальцами набрал: «мам,извини,что не позвонил.я с друзьями,кино смотрели.завтра позвоню», – и отправил. Конвертик на экране некоторое время позаклеивал сам себя, а затем полетел в своё странствие. Через пару секунд ко мне прилетел такой же: в нём сообщалось, что моё сообщение адресату «Мама» доставлено.
– Написали? – Макс забрал у меня мобильник и выключил его. – Я отведу вас в гостевую комнату.
Гостевая комната за кабинетом Залягвина, маленькая комнатушка с небольшой кроватью, расправленной и манящей холодным одеялом, тумбочкой для личных вещей (у меня, в отличие от официальных гостей, которые тут наверняка время от времени останавливались, ничего не было; тумбочка напрасно ожидала, приоткрыв свой большой беззубый рот – я был принудительным гостем, старательно обысканным и лишившимся всего кроме одежды; даже контактные линзы где-то сохли и гнили, лишённые раствора), стулом со спинкой и небольшим журнальным столиком. На столике стоял гранёный стакан с водой и лежала пара таблеток.
– Что это?
– Это снотворное. Я думаю, вам стоит поспать ещё. Утром вам будет лучше и мы спокойно обо всём поговорим.
– Отлить надо, – я вопросительно посмотрел на Макса.
– Туалет в конце коридора, в тупике.
– А где мои линзы?
– Что? А, да, мы их сняли. Не волнуйтесь, они в контейнере, у нас здесь нашёлся лишний. Роман Фёдорович носит.
Он уже второй раз упомянул этого Романа Фёдоровича. Главный людоед?
– Спасибо, – я вышел и дошёл до туалета. Внутри также был душ и зеркало. На меня смотрело усталое, помятое лицо. Внизу свитера и на правом колене были багровые следы борща с Богоразом. Я снял очки, умыл лицо, отлил и попытался оттереть пятна, но безуспешно. Они побледнели и только.
В гостевой комнате Макс стоял спиной ко мне, глядя в окно.
– Красивая метель, правда? – он обернулся.
– Да, – я протолкнул таблетки в горло потоком воды и начал раздеваться. – Вы не могли бы постирать мою одежду. На ней следы одного из ваших блюд.
– Конечно, давайте, – Макс принял у меня майку и свитер. – Спокойной ночи. И помните, – добавил он улыбаясь, – весь мир умер. Ни родителей, ни друзей, ни любимых девушек. Мир умер на полторы недели. Остались только вы.
Он ушёл, а я неожиданно быстро уснул, едва успев забраться под одеяло. Под одеялом было холодно. Я даже не успел почувствовать, как пространство вокруг нагревается от моего тела, – просто закрыл глаза и пропал.
19
мы плывём на ветхом потрёпанном доисторическом пароходе начало века может быть что тридцатые годы но уже точно не после войны такой старый белый пароход и это Африка
то есть может быть это скорее похоже на колониальную Индию потому что мы все ну не все но многие в пробковых шлемах а некоторые в тюрбанах как сикхи или парсы но я точно знаю что это Африка
где-то внутри Африки самое сердце тьмы дикие племена сафари геноцид
тутси и хуту
но их как будто и нет мы уже долго плывём на нашем пароходе по большой длиннющей реке река одна длинная большая прямая только местами у неё небольшие заковыристые завороты