– Это тоже было, – согласился я. – Только «В-жопе-шарик» – это всё-таки дразнилка, а не прозвище. Для прозвища слишком длинное.
– Тем, кто начал вас так называть, важно было подчеркнуть, что вы относитесь к миру западной культуры, к одному из её столпов в этом столетии. Даже если они сами этого не осознавали, важным было именно это.
– Вы так старательно пытаетесь всё объяснить, так ищите всему причину и смысл, что я не понимаю, как вы можете быть агностиком.
– Вот! – Ногин назидательно воздел указательный перст. – Вы уловили самую сущность вопроса. Да вы присаживайтесь, молодой человек, не стойте…
Я взял один из стульев, скромно притаившийся у противоположной книжным шкафам стены и сел у стола, напротив Ногина. Чем-то меня эти глаза притягивали, не то чтобы против моей воли, а как-то помимо неё, словно какая-то моя часть жила и чувствовала автономно.
– На протяжении всей моей жизни, – пафосно (и пафоса этого явно не замечая) начал Ногин, – я пытался всему найти полноценное объяснение. Я читал Маркса и Фрейда («и Гитлера», – ехидно добавил мой внутренний голос), Фрэзера, Леви-Стросса, Мишеля Фуко, Жака Деррида, Ницше и ещё бог весть кого. Я докапывался до глубиной сути любого факта, находил сотни экономических, классовых, сексуальных, религиозных, психологических причин чего угодно…
– Колбасы с салом.
– Что? – мне таки удалось выбить его из ровного потока повествования.
– Например, колбаса с салом. У неё тысячи объяснений, психологических и религиозных.
Краем глаза я увидел, что Макс, устроившийся в тени, предостерегающе сморщился и даже попробовал зашипеть.
– Вы зря смеётесь, молодой человек, – Ногин насупился. – Простите, что не могу называть вас Джоном Ленноном, как-то рот произносить отказывается…
– Меня ещё Джимом Моррисоном называли. В другой компании.
Почему я просто не сказал им, как меня зовут? Возможно, потому, что их действительно это не интересовало, а может быть, настоящее, паспортное, домашнее, данное родителями имя – это последнее, что у меня осталось, единственная невзятая крепость.
Ногин зажмурился и даже кажется пошевелил губами, словно пробуя имя на вкус.
– Да, – произнёс он наконец, – пожалуй, я буду называть вас Джимом. Так вот, Джим… Кстати, а вам известно, что Джим Моррисон прошёл посвящение у чёрного шамана, одного из последних натчезов?
– Нет. «Doors» я тоже не слушаю.
Тут я соврал, конечно, ну да чёрт с ним.
– Ладно, вернёмся к колбасе. Вы же не станете отрицать, что из всех видов мясных изделий колбаса – идеальный символический фаллос? В отличие от сосисок и сарделек, которые слишком похожи на средний фаллос размерами, колбаса стремится к нечеловеческой длине, толщине, вообще к тому, чтобы быть символом органа мощи, а не карикатурой на него. Кстати, изначально мясо потреблялось как что-то хаотическое, разорванное на куски, сваренное в супе…
– Всё, я понял, – тут не поспоришь. Ногин , судя по всему, действительно мог рассуждать о подтекстах и глубинном смысле чего угодно.
– А кружочки сала, – невозмутимо продолжал Ногин, – следует видеть, конечно, не сифилитическими шанкрами, а воплощением semen virile, мужского семени. Сперма, источник жизни, как вам наверное известно, – вязкая, бесформенная и липкая субстанция, не то жидкость, не то что-то сыпчатое… Слякоть какая-то, одним словом. Психологически очень сложно смириться с мыслью о том, что ты появился на свет из такой мерзости. Поэтому вполне естественным выглядит представление о тяжёлой, густой, твёрдой сперме, как те шарики из сала которыми наполнена колбаса.
– Вы меня убедили.
– Ну так вот, ища подобных объяснений и во множестве их находя… Они выскакивали как чёртики из коробочек на моём пути… Однажды я пришёл к выводу, что ни одна из гносеологических схем и стратегий прошлого века, тогда он ещё не был прошлым, не работает. Не помогает ни сведение всего к половой мистике, ни объяснение экономическими условиями социального строя, ни воля к власти, ни что-нибудь ещё.
Роман Фёдорович говорил долго, витиевато и кудряво, подчёркивая отдельные «сильные» места своей не то исповеди, не то чёрной страшилки, рассказа необычного убийцы, энергичными взмахами рук. Его голос взлетал вместе с руками, набирая мощь и силу. В «спокойных» же местах его голос был скорее изнеженным и манерным, каким говорят эстеты и некоторые гомосексуалисты, те, которые учились поведению у звёзд отечественного шоу-бизнеса.
21
Он рассказал о том, как, разуверившись в возможности понять окружающую его действительность целиком и отдельные её элементы, объяснить, свести к какой-либо прочной категории и поместить на нужную полку, он разъярился и первый раз отведал человеческого мяса. Мясо было нежным на вкус, потому что принадлежало молодому парню, моих примерно лет. Парень путешествовал автостопом из тогда ещё Ленинграда (городу оставалось всего шесть дней до того, чтобы потерять имя мумии) в Ростов-на-Дону, где его кореша, с которыми он познакомился на рок-концерте, проводили время в бездельи, праздности и марихуановом