длинном времени. Доехав до Москвы и перекантовавшись у кого-то из стритовых арбатских тусовщиков, отметив с ними победу Ельцина над путчистами, путешественник первого сентября вышел на трассу и поднял большой палец. Первым остановился чёрный опель Ногина. Ногин был вежлив и предупредителен. Он сам, в годы своей молодости, ездил по Союзу на попутках – в Крым и на Рижское взморье. Это было время золотого покоя, семидесятые, говорил Ногин парню, всё было очень здорово, Солженицына выслали, кого-то посадили, зато для многих открыли дорогу на Запад через Израиль, всё было путём: хочешь – живи и не мешай жить другим, не хочешь – уезжай к капиталистам и живи на их вэлферы и гранты. Тогда почти никого не сажали, все слушали рок-н-ролл и фанк, все плясали под «битлов», «роллингов» и немецких ямайцев «Boney M», курили среднеазиатский план и пили крымское вино. Мы были такие же, как вы сейчас, говорил Ногин, и в доказательство тряс своими длинными волосами. Бороды у него тогда ещё не было. А какой у нас тогда был секс, вздыхал хозяин чёрного опеля, все жили как-то радостно и жарко, словно вечное лето на дворе, бесконечное космическое лето, пахнущее Агдамом и продаваемой нефтью, лето нефтегазового изобилия и танцев. В ногинском кассетнике играл «Physical Graffiti» цеппелинов, и паренёк, конечно же, согласился переночевать на даче у водителя, подбросившего его чуть дальше к югу. Я тебя с припасами отправлю, парень, в лучшем виде, обещал Ногин, и похоже не врал. Тогда этого роскошного здания здесь не было, только старая дача родителей, огромные огороды с клубникой и огурцами, на которых этим летом ничего не выращивали, колодец, деревенского типа сральник с вырезанным сердечком и мерзость запустения. Родители обустроились на даче своих родителей (она была гораздо ближе к Москве), а свою отдали сыну. Дача была ещё не обжита, хотя на ней уже успели провести пару вечеринок. Ногин провёл парня в комнату с кроватью на втором этаже, потом они заварили чай, и гость склонился над кружкой, хозяин встал, чтобы достать банку апельсинового варенья, но вместо неё ему почему-то попался под руку топор. Взял его Ногин и ударил гостя по башке, трещина вспухла чёрной кровью, гость подавился чаем, который пил, но кажется, уже не почувствовал этого, тем более что Ногин ещё пару раз ударил его. А он и сам не знал, почему это сделал. Скорее всего потому, что вместо банки варенья на полке лежал топор. Вот тогда он и понял, что всё совершенно не важно в этом мире, всё случайно и не по-настоящему, мы должны идти через жизнь как автоматы и брать первое, что нам попадается на пути и делать то, что следует делать попавшимся предметом. Если ты видишь варенье, угости гостя вареньем, если нащупал в кармане презерватив, трахни гостя в задницу, если под руку попался топор, отруби гостю голову, руки и ноги. Если у тебя есть труп неизвестного человека, спрячь его, сожги или съешь. Почему бы тебе не попробовать человеческого мяса, если оно само пришло в твои руки (ведь топор сам сунулся в толстую сильную кисть, и так же нечаянно живой советский хиппи, случайный попутчик, превратился в мясо, гору обременительной неживой плоти)? Ногин вырезал несколько шматов с бёдер и пожарил на ужин с картошкой и лучком. То ли парень ему попался особенно вкусный, то ли какое-то извращённое ощущение запредельного преступления щекотало мозги, только на следующее утро Ногин завтракал человечиной, потом варил из хиппаря суп и делал плов. Внутренние органы он есть не решился, запалил ночью костёр и сжёг их вместе со старым шмотьём и рухлядью. Тут в его философии возник новый этап. Он решил, что всё же не стоит слепо и бездумно творить безобразия. Наоборот, надо притвориться обычным, таким же, как все и играть в дурацкие игры кромешного и абсолютно непроницаемого бытия, заняться бизнесом или прикинуться свободным художником (каковым он и притворялся все танцевальные семидесятые и сложные восьмидесятые, начавшиеся андроповским завинчиванием гаек, а закончившиеся скрежещущим рассыпанием проржавевшего механизма на куски). Главное, не забывать, что всё это бред и иллюзия, и ни одна из научных теорий или мировых религий не даст блаженного недосягаемого понимания, только разве тупую веру, не больше, а верить Ногин не хотел, знать же не получалось. В середине девяностых он поделился своим опытом с двумя старыми знакомыми, и рассказ произвёл на них большое впечатление. Вместе с одним из друзей к Ногину припёрся его молодой подголосок, нечто вроде ученика, он молча смеялся над рассказом, не потому, что каннибализм – это так смешно, а потому, что все они сильно накурились марокканского гашиша (этот «ученик» его и принёс), а под гашишом смеяться можно над чем угодно. Ногин внезапно