бывшего человека, почувствовать сердцем его боли и тревоги, поэтому надо выбирать людей, отживших своё, одиноких или пропащих, наркоманов, бомжей, уличных подростков, общаться с ними, возможно, давать им некоторое время пожить здесь, угощать опиатами, если они в них нуждаются, приглашать наших немногочисленных членов женского пола, чтобы они с ними спали. Только после этого акт жертвоприношения будет по-настоящему чистым, ведь когда убиваешь чёрт знает кого, в этом даже удовольствия никакого нет, это всё равно, что занавеску порвать или замучить дворовую безымянную кошку, убивать и есть нужно хорошо знакомого человека, почти приятеля, наёмного работника, чьи интересы, убеждения и нужды тебе хорошо понятны. Ногина от всей этой речи перекосоёбило. Во-первых, он вспомнил своё ощущение от первого убийства, которое произошло только оттого, что вместо апельсинового варенья на полке лежал топор. Во-вторых, это было первое покушение на его единоличное лидерство в секте (сам Ногин об этом не сказал, но догадаться мне было не трудно). Вторым начал еретичествовать и смущать молодёжь некто Мотин, человек тёмной биографии, которого прибило к секте в период легализации вооружённого бизнеса и постепенного исчезновения коротко стриженых парней с бейсбольными битами и волынами в карманах спортивных курток. Мотин заявил, что он согласен: есть кого попало – это безответственное и некрасивое занятие. Однако резоны у него были другие. Мотин поддерживал Ногина в том, чтобы жить, играя по всем правилам, подчиняться всем условностям жизни и особенно её, как он выражался, понятиям. Однако что же это означает на практике, спрашивал Мотин, и тут его мысль делала пируэт и соприкасалась с выкладками Берсенева. Это означает, что необходимо осмысленное убийство, совершённое с каких-то позиций, мы должны не просто разверзать проходы во Вселенную через дырки в человеке, а разверзать их через дырки в конкретном человеке; человеке, который нам по каким-то причинам не нужен. Ненужными Мотин считал гастарбайтеров-среднеазиатов, гомосексуалистов и представителей кавказских диаспор, а также евреев, но про евреев он не говорил, потому что слышал как Барханова дразнят «бархатым жидом» и думал, что раз этот Барханов, не последний среди отцов-основателей человек, – еврей (он не знал, что Барханова дразнят так из-за фамилии, по национальности тот был русский), то не стоит с ним прежде времени ссориться. Кавказцев Мотин также, подумав, не включил, потому что у них были деньги, сила и не было страха, который был у среднеазиатов и гомосексуалов. Новая ересь ещё больше разобидела Ногина. Он дал резкую отповедь, обосновав необходимость гастарбайтеров экономическими причинами и подчеркнул, что подчинение правилам игры в жизнь вовсе не подразумевает отождествления с интересами какой-либо этнической, социальной или религиозной группы. Если Мотину так не угодили дворники и строители, приехавшие из средней Азии, пусть идёт в одну из многочисленных сект фашистов, там его примут с распростёртыми объятьями. Характерно, что о гомосексуалах он ничего не сказал. Мотин натянуто улыбнулся и что-то побурчал себе под нос. Всем казалось, что дело замяли, но через пару месяцев выяснилось – ничего подобного. Мотин продолжил агитацию среди молодняка, осторожно нащупывая психологические бреши и политические склонности, а через полгода он обработал кое-кого из спонсоров и увёл их за собой. Когда об этом узнали, Ногин рвал и метал. Он говорил, что этого хитрожопого иудушку надо было сразу же съесть, как только заметили, что он мутит молодых. Судя по всему, только Ногину разрешалось высказывать подобные мысли, да и то вскользь или в запале. Отцы-основатели понимали, что даже если шутя предполагать поедание друг друга, ни к чему хорошему это не приведёт. Между тем, Мотин стал известен как организатор ночных сафари на гастов. Двое уведённых спонсоров (как раз из тех, что боялись и брезговали смотреть на разверстый труп) вложились в машину, охотничье оружие и небольшой загородный домик, гораздо скромнее ногинского. После удачной охоты, которая проводилась с разной частотой в разные времена года, они приезжали к Мотину и скорее по привычке, чем из желания, ели убоину. К тому же Мотин придумал новую концептуальную идею: готовить из подстреленных блюда