их национальной кухни. Впрочем, наверняка, это была туфта и лажа – кулинар он был слабенький, куда уж ему чужую кухню осилить, если он щи варил абы как. Но это бы всё ничего, эти две ереси учение пережило (Берсенев и не пытался никого совращать в своё чужебесие, он был шутом и карманным оппозиционером секты; для поддержания собственного достоинства он продолжал потявкивать на собраниях, но на него обращали внимания не больше, чем на голосистую болонку, давно ставшую членом семьи, к лаю которой все уже притерпелись, и теперь он режет слух только гостям). Появилось внезапно и неожиданно гораздо более страшное учение – так называемая колодновщина. Ересиарх, как часто бывает в таких случаях, фигурой был почти случайной. Он прибился к секте как-то боком, по приколу, возможно потому, что любил и умел беседовать с любого сорта людьми и в любом регистре. Это не значит, что в нём не было цельного ядра, ядро-то как раз было, но такое безалаберное и неуловимое, что просто диву даёшься. К концу девяностых Колоднов чего только не перепробовал. Он, в отличие от всех остальных зачинателей, человеком был необеспеченным, из народа. Он не был, как Ногин или Еловин, сыном заслуженных функционеров, проживающим доставшуюся даром отцовскую роскошь. И не был он, как Барханов, умелым журналистом и светским тусовщиком, сделавшим карьеру ещё при совдепе. Колоднов был из глубинки, той самой, где в девяностые останавливались заводы, исчезала работа и стреляли друг в друга молодые бандосы. В начале смутного переходного времени он, был, как это ни смешно, ментом, оперуполномоченным, а до этого успел побывать туристским инструктором, фотографом-любителем, заведующим клубом по художественной части, преподавателем трансцендентальной медитации и много кем ещё, вольным художником. После того, как он уволился из ментуры, судьба швыряла его из города в город, из профессии в профессию, не позволяя ни утонуть, ни выбраться из воды, он не достигал дна, но и не возносился на гребне волны. Деньги у него как-то не держались, а то немногое, что прикопилось, разлетелось во время дефолта девяноста восьмого. Как раз в это время он совершено случайно, через какую-то мутную ночь, проведённую в душном подмосковном кабаке, вышел на Барханова. Кто-то потом вспоминал, что Колоднов демонстративно отказался смотреть на горящий страшной масленичной бабой труп, – «я во время работы такие дыры в реальности по пять раз на дню видел», – но свидетельство это исходило от шута Берсенева, и хоть все его и поддержали, веры ему не было. Через некоторое время Колоднов вернулся в глубинку, и о нём все забыли. Возможно, и он забыл про агностиков-каннибалов. В конце концов, жизнь у него тоже была насыщенная. Но вот однажды судьба повернулась к бродяге лицом, а не задней частью тела, и Колоднов, как в опере или голливудском фильме, получил наследство: небольшую сумму денег и деревенский дом. Дом находился в дачной местности, километрах в десяти от ногинского дворца. Тем не менее, они встретились. Ногин испытал неловкость, он уже и думать забыл об этом провинциальном